Упомянутое выше восклицание «всё во мне, и я во всем» – строка из стихотворения Тютчева «Тени сизые смесились». С этих слов, с этого переписанного в дневник стихотворения, посвященного ночи, Вавилов начинает дневник[430]. Саму суть тогдашней своей панпсихистской философии он описывает словами «…хочу с космосом слиться, „всё во мне, и я во всем“» (31 мая 1910). Во время поездки в Италию Вавилов пишет: «Море, около Ливорно, 26 июня 1912. Ночь, виден красивый ряд огней Ливорно, наверху опять загорелось вечным светом звезд небо. Те же огни и тут и там, и на набережной Ливорно, и наверху, но, Боже, какая разница. Дни и годы могу смотреть на небо, удивляясь, восхищаясь, находя пищу уму и сердцу. Вечные отвлеченные и такие конкретные огни. Каким трепетом и восторгом одновременно проникаешься при взгляде на небо. Я, я часть этого всего, и во мне же отражение всего; все, и кроме того я; о, великое чудо зеркального „отображения“. Я царь, я раб, я червь, я Бог[431], вот чувства при взгляде на небо». В дневниках 1914–1916 гг. упоминаний ночного неба, звезд еще больше. Небо становится одним из немногих доступных Вавилову «возвышенных» объектов, позволяющим отвлечься от гнетущей армейской обстановки. «Лежал вчера на постели, электричество выключили, в окно видно звезды, стал мечтать, покуривая» (8 января 1915). Вавилов вновь пишет о вселенной в стихотворениях: «О небо ясное глухой ночной поры // О неужель пред зрелищем вселенной // Не бросим мы мечи и топоры» (12 августа 1914), «Но мир иной меня зовет // Спокойный и холодный: // Вселенной тишь, вселенной лед // И дум полет свободный» (26 декабря 1915). Он посвящает ночи, небу, звездам лирические пассажи. «Тьма, ясная ночь скрывает всю эфемерную мишуру жизни и открывает великую истину вселенной – пылающее звездное небо. Ночью человек ближе к абсолютной святой истине, чем днем (Тютчев). Сейчас я это нутром понял, ночью как будто душа от тела отделяется, остается чистое познание, удивление и пораженность. Отделиться бы ото всего и лететь, лететь вечно в пространстве, постигая тайну мира и Бога» (10 сентября 1914). Чрезвычайно сильное впечатление производит на Вавилова появление в небе в октябре 1914 г. знаменитой «кометы Делавана» (многими воспринятой как знамение, связанное как-то с начавшейся войной). «Когда смотришь ночью на эту безграничность и хаос, на пылающие и отражающие комки вещества, вращающиеся в какой-то первозданной неощутимой среде эфира, каждый раз стоишь потрясенный, очарованный и непонимающий» (5 октября 1914). С десяток раз по разным поводам Вавилов цитирует в дневнике строки из поэмы Лермонтова «Демон», из известной ее части о небесных светилах, например 30 апреля 1915 г.: «…держу голову горé и ищу утешения у звезд. // „В час томительный несчастья // Ты о них лишь вспомяни, // Будь к земному без участья // И беспечен, как они“. // Впрочем, и небо тревожит меня своими неисчерпаемыми и бесконечными загадками. Но загадки эти так поэтичны, так манят, они успокаивают, забываешь и о немцах, и о панах. На душу нисходит тихая элегия». О вселенной Вавилов размышляет и в связи со своей написанной в армии физической статьей (ошибочной) об опыте Майкельсона: «Центр вселенной, концентрическая вселенная – Боже мой, какие перспективы открываются» (16 июня 1915). Чувство радости от неба в ранних дневниках иногда уступает место тоске или страху. 20 апреля 1915 г. Вавилов пишет о «жути вселенской», охватывающей его при взгляде на небо. Под впечатлением от книги А. С. Эддингтона (1882–1944) «Движение звезд и строение Вселенной» Вавилов записывает: «…видимая вселенная ограничена некоторым линзообразным эллипсоидом, но там вдали уже мелькают такие же миры туманностей, и сколько их, Бог знает. Вселенная скучна и однообразна, ей нет меры и конца, но этим-то она и приводит в отчаяние» (8 августа 1915). Однако чаще – не думая о небе, а лишь созерцая его – Вавилов близок к счастью. «Глубь леса да звездное небо – с ними так хорошо и просто» (9 августа 1915). «…ночью столько звезд и так они блестящи, что по телу мурашки от восторга бегают» (16 февраля 1916). 10 июня 1915 г. Вавилов пытается сравнить себя со «счастливой луной, со своих недосягаемых высот взирающей на людскую потасовку», 10 июля 1915 г. называет себя «человеком лунного света, ночи, звездного неба». 5 января 1916 г. опять пишет об этом: «Ночь – она моя, со своей зеркальной луной, звездами, мраком и тайной, а день – я его люблю, но в нем чужой».