Но, может быть, наиболее востребованными стали образцы урана-233 и 235, которые от Мэя попали сначала к Ангелову, а вскоре и в Москву. Не знаю, правда или нет, тут снова попахивает легендой, но один из атомных разведчиков свидетельствовал, что он, а не Ангелов доставил их спецрейсом в Москву. Риск был смертельный: прятал ампулы в своем поясе. Прямо на летном поле осторожно вручил их руководителю военной разведки.

Тут и подъехала черная машина со шторками. Из окна появилась протянутая рука, взяла ампулы, и машина исчезла. Так образцы попали к куратору советского атомного проекта Лаврентию Берии.

А Мэй не зря волновался. Шифровальщик посольства СССР в Оттаве Гузенко выдал многих — и советских разведчиков, и их агентов. Весной 1946 года Мэя арестовали и дали десять лет тюрьмы, которые он отсиживал уже в Англии. В 1953 году за примерное поведение был выпущен на свободу. Никогда не раскаивался в содеянном и мирно скончался в возрасте 91 года в Кембридже.

Павел Ангелов вынужден был срочно покинуть Канаду. Ясно, что ни в какую загранкомандировку выехать больше не мог. Оперативная карьера с блеском завершена, хотя Ангелову от этого было не легче. Работал в ГРУ. Потом преподавал у нас.

И совсем не походил на обиженного жизнью человека. Не чинуша и бюрократ, а настоящий полковник. С ним можно было и поговорить, и даже посоветоваться. Павла Никитича избрали парторгом. На этом посту можно было давить, зарываться и зарывать. А полковник помогал.

Однажды меня, дурачка-четверокурсника, — вызвал на военную кафедру грубый педант-подполковник. Языкам он был не обучен, занимался другими делами. Разговор получился короткий, типа: ты чего нарушаешь, хочешь на всю жизнь невыездным стать? Сделаем. Не понимал я, в чем дело, где проштрафился. Выяснилось, виноват я по уши. Подрабатывая летом после третьего курса гидом-переводчиком в «Интуристе», дал адрес американцам. И не свой, не домашний, что категорически запрещалось, а родного института. Вот парочка старичков-туристов и написала мне, благодарила за хорошо проведенное в Москве время. Письмо попало на военную кафедру, и, как пообещал подполковник, объяснительной запиской мне было никак не отделаться.

Сидевший в уголке Ангелов разговор, вернее хамский рев, услышал. И когда я по приказу старшего офицера тут же принялся писать объяснительную, незаметно махнул мне рукой: давай садись, не спорь. А потом подполковник ушел читать лекцию, как вести себя с иностранцами. И Павел Никитич быстро подошел ко мне, подсказал, что обязательно надо не только повиниться, но и понятными для подполковника словами изложить: дал адрес не просто американцам, а верным коммунистам, друзьям СССР, которые и поблагодарили меня за то, что еще лучше узнали страну. Читай между строк: и при моем участии. «И не спорь с этим, не нашим, — приказал он. — Дождись, приветствуй по уставу, вручи бумагу и попроси выслушать». Что я и сделал. Был прощен! Хотя и отруган по всей строгости никем не писаных, однако действовавших законов. Правда, на практику в зарубежье меня после четвертого курса не пустили. Не беда, поехал на пятом.