Митинги рядом с моим домом не прекратились, нет, но из хаотично-беспощадных превратились в относительно цивилизованные. Люди пользовались неотъемлемым конституционным правом на протест. Разве нам все удалось? Мы что, усмирили взяточников? Или победили коррупцию? Или, может, зажили лучше, чем в Западной Европе? Есть еще много чего, за что бороться. За 150 километров от Москвы и Питера жизнь идет совсем другая. Бывает, разнервничаешься-напереживаешься в жестоких московских пробках, потолкаешься поутру в суровом, с нахмуренными бровями метро и начинаешь так хулить столицу нашей Родины… Отъедешь на пару деньков в командировку куда-нибудь подальше — и возвращение в родные пенаты кажется богом данным счастьем.

Сегодня протестуют и те, кто никогда не выходил на улицу, потому что не видел по-настоящему плохого. Это новое поколение, подросшее за относительно благополучные двухтысячные годы, именуемые нулевыми. Подросшее, но в силу возраста своего не выросшее до понимания, что мы сейчас в тяжелейшем положении. Ждать? К этому не привыкли. Или отвыкли. Терпения — никакого. Хочется только сегодня, сразу и сейчас. И потому вырывается наружу строптивое нетерпение.

Можно быть против. Но зашкалит это «против» за черту цивилизованного, прорвется через край, и снова мы загремим в прошлое. Тут всем — и кто протестует, и кто сдерживает — надо взять паузу, перевести дыхание. Задуматься.

Богатая российская история известна скоропалительностью решений. Припомним октябрь 1917-го, когда надо было обязательно сегодня, ибо завтра будет поздно. То завтра затянулось на столько лет…

Тяжко приходится и в праздники, в репетиции военных парадов. Сначала попробуй выйти из ворот, ведущих на любимую мою Тверскую. Долгие уговоры полицейского-милицейского с предъявлением предусмотрительно захваченного паспорта и обычно слабо помогающего редакционного удостоверения.

Объяснения с вызванным им «старшим». Показ других документов. Мольбы: по делу, на дачу, да просто хочу погулять. Сомнения «старшего», наконец получение благословения на выход. А ведь еще предстоит пробиться в метро, миновать три ряда кордонов, умиротворить лейтенанта, который тебе: «И без вас дел хватает…»

И действительно, как не хватать, если навалится на мостовую многотысячная, все на пути сметающая толпа. И ты, гордый и бедный житель улицы Тверской, должен слушать песни ее, любоваться поступью, принимать шальные игры, впитывать лихие возгласы.

Я не ворчун. Люблю свой город как родного. Он не отец мне, а старший строгий брат. Умевший и поставить меня, случалось зарвавшегося, на место. И дать отведать плодов, иногда запретных, в иных селениях — побратимах неведанных. И с первой любовью на Остоженке познакомивший. Я люблю свой дом, потому что он мой, и я в нем коренной, не пришелец. И мой дом не уйдет тогда, когда придет черед уйти мне. Он мой Трубниковский, мой ГУМ, мой Цирк на Цветном и нежный Большой театр, и мое грустное Ваганьково, и лично моя улица Горького — Тверская.