А вот в лично мне с болью рассказанное другом Фишера полковником Павлом Георгиевичем Громушкиным, ему документы и изготовившим, верю на 100 процентов. Вильям Генрихович предчувствовал, что после возвращения из длинного отпуска 1955 года в СССР ждет его в США неладное. Старый друг Громушкин и провожал его в обратный путь. В аэропорт ехали вместе без жены и дочерей. Отпуск в Союзе прошел хорошо, но в машине Вили был сам не свой — нервный, встревоженный. Считал он свое возвращение в Штаты нецелесообразным. Сколько же можно, если прибыл в канадский Квебек на пароходе «Скифия» из западногерманского Куксхафена еще 14 ноября 1948 года. Наваливался на нелегала возраст, сам признавался, что теперь не тот, уже перевалило за пятьдесят. А в машине спросил совсем откровенно и настолько грустно, что у Громушкина защемило сердце: «Паша, стоит ли ехать обратно? В Америке я долго. Очень мне тяжело». А во Внукове вырвалось: «Поездка может стать последней». Были предчувствия. Подозревал своего связника Хейханена. В Москве просил начальство поскорее отозвать в Москву одного нелегала, в США здорово заболевшего, и срочно убрать спившегося радиста. Заболевшего быстро вернули домой. А с радистом замешкались. Требовался осторожный подход, никак нельзя было спугнуть. И, наконец, придумали: вызвать в Москву в связи с присвоением очередного звания. Но финн карельского происхождения выполнять приказ под всяческими предлогами не торопился.

Громушкин Хейханена знал. Говорил о нем с необычной для себя злостью: «Рейно был тот еще фрукт. Пьянствовал. Даже с женой, этнической финкой, с которой познакомился в США, дрался, да так, что как-то соседи вызвали полицию, а та “скорую помощь”, чтобы перевязать полученные в пьяной потасовке раны. Приходилось разведчику не только пьяницу сдерживать, но и взять всю работу Вика на себя — такая опасность и обуза».

Громушкин мне признался: «Впервые в жизни это говорю: Вили тогда в машине заплакал, чем несказанно меня удивил. Не в его это стиле. Я успокоил, все пошло нормально. И расстались мы хорошо. Был мой друг решителен, спокоен».

А дело закончилось предательством Вика и арестом.

Еще один сложный вопрос: пытали ли американцы Абеля? Прямых ответов нет. Но разве не назвать пыткой перенесенное Абелем после первых дней ареста? Его камера-клетка накалялась на солнце до 50 градусов. Пытка или нет? А когда домашние или гости спрашивали об этом вернувшегося домой Вильяма Генриховича, он сразу мрачнел, уходил в себя. Если дело происходило на даче, поднимался в свою комнату на втором этаже. Вечер был для него закончен.