Он вынес и это. Занимался с молодыми разведчиками. Консультировал. Раза два в неделю приходил к себе в управление, где совестливые сослуживцы устроили для героя нечто вроде временного письменного стола, освобождая место за несколько минут до его прихода.

Зато стал постоянно жить на даче, больше рисовать, общаться с дочерьми. И тут меня снова обидело одно, может, сугубо личное. Ну почему не дотянули газопровод до домика полковника? Оставалось-то несколько десятков метров. А он, как всегда, просить не захотел. И сейчас избушка на курьих ножках того и гляди даст дуба. Ладно, осталась бы память.

Случались и в моей жизни неприятные эпизоды. Слишком высоко забрался и рухнул в немилость. Пришлось расстаться с любимой газетой. Некоторые друзья, хотя какие там друзья, увидев меня, по улице вышагивающим, спешили перейти на другую сторону. Было тяжело, плохо. Но тогда, во второй половине последнего десятилетия прошлого века, я уже «был знаком» с полковником Абелем. И так хотелось жить, работать, радоваться. Не считайте наивным или болтуном, но в иные трудные минуты приходили мысли об Абеле. Вот уж кому досталось невзгод за все его чужие пять жизней нелегала и за одну собственную. Он справился. А почему не попытаться и мне?

И Абель помог. Именно с книгой «Абель — Фишер» пробился я в казавшуюся недостижимой молодогвардейскую серию «ЖЗЛ». И книга пошла, проложила дорогу нескольким другим, тоже ставшим бестселлерами. А ведь стукнуло мне тогда уже шестьдесят. Вижу в этом чудесное знамение…

Романтик и волкодав

Романтик и волкодав

Таких светлых идеалистов, как американец Гленн Соутер, в мире разведки никогда не было. Жаль, что в 1989 году в Москве он покончил жизнь самоубийством.

И когда идеализм слился с мастерством советского разведчика, работавшего под «крышей» посольства, наш резидент и американский моряк-старшина сохранили хрупкий мир в безопасности.

Генерал-майор разведки Борис Александрович Соломатин был человеком жестким. Иногда, не соглашаясь с чем-нибудь, мог и голос повысить. Порой его воспоминания сопровождались лексикой, для печатных изданий не приемлемой. Меня, уже вполне в начале 2000-х взрослого, величал Колькой. Был категоричен в оценках людей, не дотянувших, по его меркам, до планки, им же самим и установленной. Иногда наши беседы прерывались. Соломатину было очень плохо. Он извинялся, его увозили на мучительный диализ. Я — уходил, но через день-два возвращался.

А еще Борис Александрович во время наших долгих встреч не переставая курил. Как можно? Все, и я тоже, знали, что болезнь не победить, уход неминуем, а он еще и ускоряет его. Однажды, осмелившись на ремарку «не губите себя», я получил по полной: «Дурак ты, Колька. Как не понимаешь, что это — единственное, что у меня осталось. Ничего другого нельзя. Затянуться — последняя радость». И я заткнулся. Не мне, журналисту, учить одного из лучших волкодавов всех времен и народов.