Плетнев выражает скептическое отношение к юмористическому стихотворению и возможному читательскому восприятию, и это еще один оттенок его слов: «совсем не весело». Тематика, стилистика, жанровая форма рецензируемого произведения явно остались «под чертой», и это – оценка не только данного произведения, но и массовой популярности фельетона и ее последствий. Разбираемый эпизод демонстрирует, что, с точки зрения Плетнева, фельетонная литература четко декларирует спекулятивные цели и критерии товара, тогда как цели и критерии литературы в ней неясны и (или) двойственны.

Отметим, что в этом взгляде на фельетон, и в частности на фельетонную критику, Плетнев сближается с Белинским, который не приемлет «произвольность мнений», утверждает, что «надо ругать все, что нехорошо, <…> нужна одна правда» (XIII-2: 59), и рассматривает критику как исторически развивающуюся «науку изящного», подчиняющуюся своим законам, а не законам рынка.

Но насколько рецензия Белинского вовлекает в полилог «автор – критик – публика» (то есть – усваивает публицистичность фельетона), настолько же рецензия Плетнева демонстративно монологична: ни публика (которая читает подобные «шуточки»), ни автор (который их пишет), ни критик (который видит в этом «смысл») не удостаиваются адресования к себе. Отношение Плетнева к тем, кого он не счел собеседниками, выражено в его процитированном выше отзыве о «не повести» Панаева «Литературная тля»: «толпа писак». «Литературная тля» являет собой характерный пример литературной полемики, которая (как и театральная) «узаконила» и широко использовала публицистический прием указаний на лица, от намеков до прямых выпадов, свойственный памфлету и фельетону. Отметим, что исторически «фельетоном собственно называлось все, что печаталось под чертой»[615] (газетный «подвал»). Поэтому образное выражение Плетнева корреспондируется с общей тенденцией в современной ему литературе.

Эта форма печатных выступлений вызывает у Плетнева отвращение и протест:

«Прочитай в № 2 О<течественных>З <аписок> разбор новой книги Бранта: “Жизнь, как она есть”[616]. Этот романист, в лице парижских журналистов, отхлестал Сенковского, Краевского, Белинского и Панаева[617]; а Белинский в pendant тут же желчью напачкал историю самого Бранта, столь омерзительную и недостойную, что у меня волос дыбом подымается при мысли, куда простирается злоба журналистов и дерзость цензоров, подкупаемых ими», – пишет он Гроту 2 февраля 1844 г. (Грот – Плетнев. II: 177, см. также 333–334).