Глинка был в бешенстве:

— Ноги моей больше не будет в этом городе!

И после этого слег от очередной болезни. Спас ситуацию Кастриото-Скандербек, как мы помним, уже давно восхищавшийся музыкой Глинки. Он прислал своего знакомого доктора Морица Вольфа, помог с квартирой^{456} и стал приглашать композитора к себе на вечера. Привычный уклад салонного музицирования вернул композитора к жизни.

Вскоре князь Паскевич, узнав, что наскочил на известного русского композитора, решил загладить свою вину.

Благородный Паскевич говорил потом Глинке:

— У меня стало совсем плохое зрение из-за бумажных дел.

Он приглашал Глинку к себе на обеды, сажал рядом, ласково разговаривал и угощал винами.

Князь был к нему расположен, тем более что сам любил музыку. У него были домашний оркестр и певчие. По его просьбе Глинка стал заниматься с его музыкантами. Репетиции проходили в роскошном Королевском замке, который являлся резиденцией Паскевича. Он не только улучшил качество исполнения, но и расширил репертуар оркестра экзотическими новинками, привезенными из Испании. Танец «Халео де Херес»^{457} понравился князю настолько, что он всегда исполнялся теперь на вечерах. По просьбе князя на эту музыку в театре поставили балетную интермедию, изображающую народный танец Халео. Именно этот оркестр впервые исполнил глинкинскую «Хоту», правда, в облегченной оркестровке. Капельмейстер князя оркестровал фортепианную «Молитву», добавив солирующий инструмент тромбон. Пьеса произвела эффект. Теперь, имея под руками коллектив музыкантов и возможность исполнять сочиненное, Глинка опять возвращается к мысли о живописных картинах для оркестра. Именно в это время появилась вторая испанская увертюра — первоначально она называлась попурри на четыре испанские мелодии «Воспоминание о Кастилии» («Recuerdos de Castilla»)^{458}. Через несколько лет он сделает вторую редакцию этой оркестровой пьесы.

На этом попытки и дальше использовать андалусийские мелодии, записанные в испанскую тетрадь, почти полностью закончились. Глинка окончательно убедился, что их устройство кардинально отличается от европейской музыки (как он указывал, в ее основе лежала восточная гамма, а не мажорные и минорные звукоряды), что не позволяет ей ни в каком виде «вписаться» в европейские законы.

В Варшаве случился еще один важный поворот в творческом пути Глинки. Оставив фольклорные экзотизмы, он впервые обратил внимание на музыку Глюка, считавшегося в то время композитором «старым», «ученым». Впервые он услышал музыку великого реформатора «вживую» в огромной княжеской зале. По его просьбе оркестр и Капелла исполнили знаменитый хор фурий, терзающих главного героя Ореста из оперы «Ифигения в Тавриде». Глинка плакал от сильных эмоций[551].