Формула Карла Шмитта «друг/враг» появилась именно в это время, она емко облекла в слова это настроение, придав ему дополнительную силу. Если Шмитт на свой лад распространял яд ненависти под видом нового лекарства, Цвейг, наоборот, искал противоядие, антидот от ненависти. Однако на лечение от этой наркотической зависимости он не возлагал больших надежд. Скорее, он опасался, что яд национализма слишком глубоко проник в умы и души людей, чтобы они могли избавиться от него. «Нам нужно думать не о собирании осколков, а о создании более совершенной формы для того, что еще не сформировалось». Цвейг имел в виду подрастающее поколение и написал в этом утопическом духе программу воспитания молодежи. В поисках целительного средства против ненависти и национализма он исходил из простой предпосылки: «следует больше подчеркивать общность народов Европы, а не расхождения между ними. Такой взгляд, который мне и многим другим кажется необходимейшим, всегда вытеснялся чисто политическим и национально-политическим взглядом на историю. Ребенка учили любить свою родину, и против этого мы не возражаем, но мы лишь хотим, чтобы он вместе с тем учился любить общую родину Европы и всего мира, любить все человечество, мыслить свое отечество не враждебным, а тесно связанным с другими отечествами»[525].

Цвейг описывает здесь воинствующий национализм, в котором принцип политического становится нормой. По этой причине нации всегда были настроены на борьбу и войну, заостряя свои различия, сооружая разделительные границы, духовно вооружаясь героическими мифами и воинской честью. Цвейг вспоминает собственные уроки истории: «Нас намеренно держали в неведении о культурных достижениях соседних народов, чтобы мы знали только, в каких битвах и под командованием каких полководцев мы сходились с ними как враги». Средством, способным создать здесь равновесие, Цвейг читает культуру. В частности, он имеет в виду переориентацию учебных планов в школе с истории войн на историю культуры. Если история войн превращается в рассказ о том, как нации упрекают и обвиняют друг друга, то история культуры могла бы опираться на открытия и изобретения, искусство, науку и технику и, таким образом, мотивировать признание и уважение общих достижений. Цвейг мечтает о том, чтобы во всех странах одновременно воспитывалось чуткое и доброжелательное поколение, «элита, которая знает иностранные языки, чужие нравы и страны из собственного опыта» и (тут он переходит на военный язык) могла бы стать «своего рода генеральным штабом интеллектуальной армии ‹…› которая должна завоевать общее будущее». Но это также и борьба, а именно активное устранение «того глухого недоверия между нациями, которое, как мы чувствуем, гораздо более пагубно, чем любая преходящая воинственная вражда»[526].