Еще раз процитируем Шарля Морраса: «Все кажется невозможным и ужасно трудным без провидения, каким является антисемитизм. С ним все устраивается, сглаживается, упрощается»[517]. Эта мысль применима и к Карлу Шмитту, и к Мартину Хайдеггеру. «Евреи придали нацистской борьбе между добром и злом ясный смысл: мессианская битва за создание национал-социалистической цивилизации требовала уничтожить евреев. Творение и уничтожение нераздельно слились воедино, одно содействовало другому»[518]. Хайдеггер в своем ослеплении дошел до того, что приписал убийство евреев им самим. В «Черных тетрадях» он действительно охарактеризовал происходившее в Восточной Европе как «самоуничтожение евреев»![519] Как это понять? Очень просто: в холодно-расчетливом и индустриально-массовом убийстве действовала еврейская рациональность.
Конфино обращает внимание на то, что по мере того, как убийства нарастали, громкая нацистская пропаганда сходила на нет, на ее место заступало молчание, в ход шли намеки и шифрованные сообщения. Большинство немцев вряд ли сомневалось в том, что массовые расстрелы, уничтожение в индустриальных масштабах еврейских мужчин, женщин и детей, действительно перешли пределы допустимого. Удивительно, однако, что Хайдеггер и Шмитт, как и многие представители их поколения, так и оставались морально глухими к безмерным страданиям, которые медленно и постепенно доходили до общественного сознания. Много было безучастных, не чувствовавших ни вины, ни раскаяния[520]. У них тоже не находилось для этого слов. Когда после войны с Хайдеггером заговаривали о Холокосте как исключительном преступлении против человечества, он отвечал, что считает механизацию сельского хозяйства еще большим преступлением против человечества.
Детоксикация нации (Стефан Цвейг)
Детоксикация нации (Стефан Цвейг)
После прихода Гитлера к власти в 1933 году евреи, в том числе Джордж Моссе и Стефан Цвейг, больше не чувствовали себя в безопасности. В апреле 1933 года четырнадцатилетний Моссе покинул школу-интернат в Салеме[521], добрался до Констанца и там пересек – как раз вовремя – швейцарскую границу. Через год из Зальцбурга в Англию отправился 53-летний Стефан Цвейг. Если Джордж Моссе спустя десятилетия как историк обратился к Первой мировой войне, то Карл Шмитт и Стефан Цвейг, бывшие на семь лет старше его, пережив Первую мировую войну, пытались, каждый по-своему, влиять на общество и современников в послевоенное время. Еще до захвата Гитлером власти Цвейг написал текст для европейской конференции в Риме[522]. В нем, возвращаясь к первой катастрофе ХХ века и глядя на нее уже с некоторого отдаления во времени и пространстве, он, как и Джордж Моссе, размышлял о долгосрочных последствиях этого всемирно-исторического взрыва ненависти и насилия. Его текст – полная противоположность сосредоточенности Шмитта на враге как ключе к собственной идентичности и интеллектуальному габитусу, который предпочитает мыслить абсолютными оппозициями. Как и Моссе, Цвейг констатирует «серьезное душевное смятение» и «моральную усталость» в обществе сразу после войны. Ибо после четырех лет неимоверной тимотической мобилизации ненависти, ярости и ожесточения вслед за подписанием мирного соглашения мир так и не наступил. Напротив, Цвейг пришел к выводу, что «в нашем поколении скрыта (осталась) потребность в политическом напряжении, в коллективной ненависти. Она только переключилась с внешнего врага на другие направления – ненависть системы к системе, партии к партии, класса к классу, расы к расе, но по существу ее формы остались прежними: потребность одной группы яростно враждовать с другой группой до сих пор владеет Европой, и следует вспомнить старую легенду[523] о том, как после сражения тени убитых продолжают биться друг с другом»[524].