Нет, продолжает Дурс Грюнбайн, «мы не были воинами демократии, мы были клоунами, которые отчаянно хотели глотнуть свежего воздуха, потому что задыхались». Грюнбайн использует образ удушья, который из-за убийства Джорджа Флойда[550] стал в наше время глобальной метафорой расизма, буквально – «гнета» (Unter-Drückung). «Опасность удушья была не просто эмоцией, я физически ее испытывал во многих безвыходных ситуациях в юности, в школе и в армии, и когда я был студентом, на перекличках и собраниях, в сотнях бесплодных споров и пустом времяпрепровождении, разваливавшим мою жизнь». Так бастовали против «застоя» молодые люди из Пренцлауэр-Берг. Их не лишали жизни, но им не хватало воздуха, потому что у страны с закрытым горизонтом не было будущего. А человеку необходимо будущее, как нужен воздух, чтобы дышать. Таким был итог сорокалетнего политического эксперимента в ГДР[551].

В эти дни коронавирусной пандемии Томас Оберендер, писатель и директор «Берлинских фестивалей», тоже вспоминает «глобальный опыт исключительной ситуации открытости, какую на короткое время продемонстрировала восточногерманская мирная революция. Эта общеполитическая дискуссия, охватившая все общество, была важным фактором мирной революции 1989 года. В 1989-м нажали на кнопку „пауза“. Еще до Договора об объединении Германии, до самого объединения была коллективная попытка и экспериментальная практика целой страны переосмыслить общество на всех возможных уровнях. Затем все пошло по-старому»[552].

Все боровшиеся тогда за свободу хорошо знали, что такое несвобода, их объединял опыт несправедливости, угнетения, репрессий и страха. Но импульсы протеста 1989 года были, как подчеркнул Грюнбайн, очень разные. Они исходили от «правозащитников, диссидентов, свободолюбивых натур, художников, мечтателей всех мастей, тех, кто шел на демонстрации из-за хандры или политически сознательно, борцов за человеческое достоинство»[553]. Соответственно разными были и представления о том, что должно произойти после революции. Плюрализм этого гражданского движения был, несомненно, одной из причин, почему ситуация исключительной открытости так же непостижимо стремительно закрылась. Грюнбайн подытоживает: «А потом были „приветственные деньги“[554] и все дальнейшее – выборы, объединение, опека (Treuhandanstalt), дележ постов между „осси“ и „весси“ в соотношении 1:100 и другое в том же роде». Конец истории известен. Со стороны Запада капитализм колонизировал и принуждал к адаптации, на Востоке движение спало и полностью рассеялось. И снова Дурс Грюнбайн: «В итоге лишь малая часть восточных немцев получила то, что хотела. У разочарованных ликвидация ГДР до сих пор вызывает возмущение. Если вы спросите, о чем они мечтали (а ведь мечтали многие), то услышите тысячу историй».