Звучит довольно удручающе, но книга Оберендера не об этом. Потому что возможно четвертое действие революции – начало «новой культуры диалога». К нему подводит осознание большого пробела, зияющего в памяти западной доминирующей культуры: «Нашей медийной памяти не хватает опыта самореализации и веры, с которыми ассоциируется демократический подъем всей страны в 1989–1990 годах». Это ключевое событие немецкого нарратива погребено под формулой «падение Стены». Оберендер указывает на поразительную асимметрию: «Почему сегодня все знают о „Kommune 1“[558], но мало кто слышал о Бербель Болей[559] или о „Новом форуме“»[560]. В 2018 году громко отмечали полувековой юбилей молодежных протестов 1968 года. СМИ были единодушны: «Ни одно поколение не вписало себя в историю столь прочно. Таким же мегабрендом, как Фольксваген, стали бунтари, хиппи, уличные бойцы и утописты буйных 1960-х годов. До них далеко поколению „юных зенитчиков“[561], не говоря уже о поколении „Гольф“[562] или всех этих поколениях X, Y, Z[563], которых дух времени смел в течение одного года, как iPhone 8 – iPhone 7»[564]. Да, боевики «Поколения 68» канонизированы, они стали героями немецкой послевоенной истории. Их превозносят за все, что мыслится как положительное, в том числе за то, что они «демократизировали» Западную Германию. Это очень странно, потому что своими заклятыми врагами они объявили либеральных бюргеров, в то время как сами пропагандировали диктатуру пролетариата и в этом отношении явно поддерживали ГДР. Таким образом, если «Поколение 68» репетировало диктатуру в демократии (конечно, со всеми ее ошибками и «коричневыми элитами»), то спустя двадцать лет гражданские движения восточных немцев репетировали демократию в диктатуре. Однако эти герои демократии еще не нашли своего места в немецком национальном нарративе.

Тем не менее все еще может перемениться. Оберендер замечает, что некоторые события тридцатилетней давности выходят из забвения. Настала пора исторических личностей (Akteure), очевидцев событий и «прежде всего их детей и внуков в Лейпциге или Ростоке, которые изучают совсем иначе – со всем вниманием к подробностям повседневной жизни – реальность ГДР и далекую мирную революцию. Я называю этот процесс „occupy history“ (овладение историей): через тридцать лет после падения Стены появляется мемориальная политика снизу, которая ищет Freiraum, как называлось одно из гражданских движений в Лейпциге, свободное пространство для опыта ГДР и времени после ее исчезновения. Такова новая мемориальная политика нынешних акторов – Aufbruch Ost („Пробуждение Востока“) и Dritte Generation Ost („Третье поколение Востока“), которые помогают осознать дистанцию, разделяющую „объединенных немцев“, чтобы не допустить раскола страны, к которому ее подталкивают правые популисты»[565].