Дэмиен многое знает о тишине: он сам провел бесчисленные часы в заповедниках Южной Африки и Мозамбика площадью в десятки тысяч гектаров. Там он руководил силами, призванными бороться с браконьерами, которых присылали хорошо финансируемые синдикаты, получавшие огромную прибыль с продаж незаконно добытой слоновой кости и бивней, а также рогов носорогов. Успех этих команд и нестандартные техники, которые они применяли для успешной работы в условиях постоянной турбулентности, укрепили мою веру в то, что лидеры и команды, применяющие семь принципов, а также посвятившие себя важной миссии, могут изменить мир.

ХВАТИТ ИНВЕСТИРОВАТЬ В НАСИЛИЕ

Дэмиен изначально был водолазом в противодесантном подразделении Королевских Австралийских ВМС. Мне выпала честь поработать с этой великолепной командой, когда в 1993 году я получил назначение в Австралию, задолго до того как Дэмиен служил там. Водолазы-противодесантники занимались подводным делом и спасательной работой, обезвреживанием мин, тактическими операциями на воде вроде высадок на борт судна противника и устранением подводных противодесантных заграждений. После 11 сентября Дэмиен попросил перевода в только что сформированную группу тактического нападения с той же миссией, что и у группы развития специальных средств войны флота. Его создали на базе второго австралийского полка коммандос[63]. Я дам ему возможность рассказать свою историю с помощью нашего разговора, который записал специально для подкаста «Непобедимый разум».

МАРК: Сколько ребят из ВМС были в группе тактического нападения?

ДЭМИЕН: Немного. У нас был водный отряд, состоявший из очень небольшой команды. Проведя с ними какое-то время, я стал профессиональным снайпером специальных войск.

МАРК: Можешь рассказать мне о своем опыте перехода от позиции снайпера в Ираке до полного возвращения в гражданский мир? Многие теряют себя на этой дороге. Как тебе удалось снова найти смысл жизни?

ДЭМИЕН: В Ираке всем было непросто, да? Когда ты находишься на уровне моря, сложно подняться в гору и увидеть все с высоты в десять километров. Я с интересом узнал о вашей работе в фонде «Храбрость», который помогает ветеранам с ПТСР, что способствует снижению количества самоубийств. Для многих из нас, служивших в Ираке, настоящая война не заканчивалась, пока стрельба не прекращалась, а ты не оставался наедине с собой, пытаясь найти свое место в мире.

Ты возвращаешься из мира, где ты значишь все для всех вокруг. И когда приезжаешь домой, то есть ощущение, что теперь ты сам по себе. В местных газетах нет объявлений о вакансиях «снайперов», когда ты возвращаешься домой. И, я полагаю, осознание того, зачем мы вообще отправлялись на войну изначально и из-за чего была эта война – это часть процесса реабилитации. Все непросто. Мне кажется, что для меня в Ираке было страшнее всего видеть, что случилось с простыми жителями этой страны. Чувак, эта страна просто лежит в руинах.

Будучи там, я много времени посвящал изучению арабского языка и пытался причаститься к местной культуре. Это мне очень помогло. Если ты знаешь их обычаи, то можешь сесть с ними за один стол. А когда сидишь с ними за одним столом, то становишься частью семьи и дома. Я не встретил там ни одного человека, на которого война не повлияла бы напрямую. И когда я говорю – повлияла напрямую – я имею в виду чьего-то ребенка, который лишился руки из-за куска шрапнели, или чью-то жену, которую убили, или чью-то бабушку, в которую случайно попала пуля. И там одновременно происходит несколько войн. Сложно сказать, чье оружие выстрелило именно этой пулей.

МАРК: Согласен, война – это всегда трагедия. Кажется, она является частью человеческой сущности, но я не готов верить в то, что так будет всегда. Когда больше людей доберется до того мировоззрения, которое я называю пятым плато, тем больше осуждения война будет встречать в культуре. Однажды я слушал интервью с Дипаком Чопрой[64] и мастером йоги по прозвищу Садхгуру, очень забавным парнем. И кто-то в аудитории задал вопрос им обоим: «Что бы вы предприняли по поводу миграционного кризиса из регионов вроде Сирии и Йемена? Проявили бы вы сочувствие или бы предприняли более суровую тактику и перекрыли бы возможность миграции?» И Дипак сказал: «Конечно, сочувствие». Он дал тот ответ, который от него ожидали.

Но Садхгуру только улыбнулся и сказал: «Знаете что? Я бы попросил, чтобы мы перестали подогревать насилие».

В самую точку. Почему бы просто не перестать вкладываться в конфликт? Люди откуда-то берут пистолеты и пули. Почему бы нам не прекратить создавать военные разработки, гранатометы, пули и ядерные бомбы? Да, все гораздо сложнее, чем кажется, но почему бы мироцентричным лидерам и командам не начать думать в этом направлении? Я так считаю. Ладно, я немного ушел от темы. Но заметь: это то, на чем спецназовец и снайпер сошлись во мнении.

Итак, Дэмиен, вернувшись с войны, ты чувствовал себя потерянным и хотел найти новую цель жизни. Это происходит со многими парнями и девчонками, которые страдают от посттравматического стрессового расстройства, вызванного военными действиями. Они теряют смысл жизни.

Но ты свой смысл нашел. Расскажи нам как.

ДЭМИЕН: Я стал военным не для того, чтобы служить стране. Я просто хотел приключений. Я отправился в Ирак не за тем, чтобы помочь правому делу. Я просто хотел заработать. Я уехал из Ирака в 2008 году и отправился в Южную Африку, чтобы развеяться. Приехав в Африку, искал не новый смысл жизни, а повод для новой драки. Я провел там одиннадцать месяцев, употребляя слишком много наркотиков и алкоголя, и в этот момент понял, что опустился на самое дно.

Я оказался на распутье. Я слышал о борьбе с браконьерами десяток лет назад, и здесь это был большой тренд. «Эй, – подумал я, – звучит похоже на романтическое приключение, в которое я мог бы вписаться».

И когда я попал туда, то обнаружил там пару вещей, которые изменили мою жизнь. Во-первых, я увидел смотрителей парка, которые оставляли свои семьи на одиннадцать месяцев в году, чтобы служить чему-то более важному, чем их собственная выгода. Я пришел из мира, в котором мы защищаем ресурсы, скрытые в земле, и у меня самого всегда было все необходимое для жизни.

Но эти ребята защищали сердце и легкие планеты. Они находились в опасном районе, где наибольшая опасность исходила не столько от браконьеров, которых они пытались остановить, сколько от животных, которых они пытались защитить. И это заставило меня задуматься о моей жизни. Я почувствовал себя как последнее дерьмо, правда. Я пытался ввязаться в приключение засчет их тяжелейшей работы.

Во-вторых, меня потрясли сами животные. В обычном бою пули всегда летят в две стороны. А в случае с этими животными все было иначе. Это оказалось так несправедливо: убивать животных ради ресурсов или спортивного интереса. И это повлияло на меня так, как, наверное, не повлияло бы десять лет назад. Ирак каким-то образом разрушил все мои подсознательные фильтры и заставил по-другому смотреть на мир.

Животные не мечтают получить машину, чек или дом побольше. В них, в отличие от нас, нет эгоизма. Животные хотят только одного: они хотят жить. И наш вид постоянно отнимает у них эту возможность.

Этого было достаточно, чтобы я послал все к черту. Я неплохо работал продавцом недвижимости, и у меня был уникальный набор навыков оперативника специальных сил, так что я все продал и создал Международный фонд по борьбе с браконьерством. Это случилось почти десять лет назад. Сейчас у фонда есть отделения в четырех странах, он работает в регионах Южной и Восточной Африки. Смотрители, которых мы тренировали и поддерживали, защищают дикие места территорией больше двадцати тысяч квадратных километров, а также миллионы особей животных всех видов и размеров, которые там обитают.

МАРК: Это потрясающая работа. Пожалуйста, расскажи нам о феномене браконьерства, чтобы мы смогли понять. Почему люди этим занимаются? Какие экономические факторы его обуславливают?

ДЭМИЕН: Существует несколько видов браконьерства. Чаще всего встречается браконьерство для пропитания, когда местные просто пытаются таким образом накормить свои семьи. С ними у нас немного проблем. Но еще есть коммерческое браконьерство. Эти браконьеры охотятся за костями и бивнями слонов и рогами носорогов. Эти два вида истребляют сильнее всего. Браконьеры получают по семьдесят тысяч долларов за килограмм рога носорога на черных рынках Вьетнама и Китая.

А один рог носорога легко может весить десять – пятнадцать килограмм. Этих животных стоит прятать в сейфах, а не выпускать бегать по заповедникам размером с небольшую страну.

Когда мы только создавали организацию, она должна была стать хирургическим инструментом, который можно применить на линии фронта и защитить этих животных в их естественной среде обитания. Это очень похоже на миссии, которые я выполнял раньше.

МАРК: То есть изначально вы хотели отправить тактические команды охотиться на браконьеров. Была ли цель убивать их? Или вы просто старались окружить их и арестовать?