Моряки с «Таифа» плотнее сомкнули ряды за его спиной. В лицо Ньюкомбу смотрели десятки глаз, горящих ненавистью.

– Сэр, дальнейший план такой, – начал боцман. – Вы рассказываете прямо сейчас, где этот чертов клад. Мы зализываем раны и отправляемся прямо туда, а вы едете проводником. – Он показал на Кэтрин и продолжил: – Она останется здесь с нашими ребятами, и если что-то пойдет не так, то пожалеет о том, что появилась на свет. Это произойдет раньше, чем остынет ваш труп. Условия сделки меняются. Ваша доля уходит пехоте. Вы получаете то же, что и все остальные. – Последние слова боцман произнес уже в полной тишине.

Было слышно, как утренний ветерок пробежал по верхушкам деревьев. Люди на дороге оставались неподвижными, ожидая развязки.

– Думайте быстрей, а то мы прямо сейчас начнем ее расспрашивать, – сказал боцман, ткнув пистолетом в сторону Кэтрин.

Ньюкомб потянулся к револьверу, но боцман только насмешливо покачал головой. Толпа во главе с ним начала приближаться к Ньюкомбу. Он инстинктивно сделал полшага назад, и лица матросов в толпе почернели. Эти люди теперь, как волки, чувствовали запах крови. Они двинулись на Ньюкомба и Кэтрин быстрее.

Пуля попала в живот боцману и сбила его с ног. За спиной Ньюкомба Кэтрин раз за разом нажимала на курок, разряжая свой револьвер. Еще несколько человек упали, и толпа отшатнулась назад. Это дало возможность Ньюкомбу опомниться и начать стрелять, в свою очередь.

Матросы подались назад. Часть из них старалась спрятаться за камни и деревья.

В сторону отполз и боцман. Он перевернулся между корнями на спину и зажал рукой рану, из которой шла тяжелая темная кровь.

– Дадли, вы пойдете под суд! – выкрикнул Ньюкомб. – Пехота, ко мне! Все вы получите свою долю, сукины дети!

Слова Ньюкомба о доле возымели действие. Пехотинцы стали быстро строиться за его спиной.

Кэтрин не могла отвести взгляд от одного из людей, убитых ею. Над глазом у моряка алело входное отверстие, в котором, замирая, пульсировала тонкая струйка крови. Девушка бросила револьвер и упала за дерево. Ее тяжело вырвало.

– Слушай мою команду! – тоненьким голоском закричал Дадли, вытягиваясь.

В его маленькой фигуре со стриженой лопоухой головой было мало воинственного, но армейская дисциплина, восстановленная Ньюкомбом, уже работала на этого офицера.

Боцман зажимал рану в боку, из которой толчками била кровь. Из-за куста вышел Елецкий и присел на корточки рядом с ним. Боцман повернул к нему лицо, перекошенное страданием, и попытался что-то спросить, но не успел. Елецкий достал нож и сделал двумя руками короткое толкающее движение. Лезвие пробило грудную клетку, и голова боцмана упала на грудь. Глаза у него помутнели, на перекошенных губах выступила кровь, и он повалился на бок между корнями дерева.