Постояльцы этих гостиниц в большинстве своем носили униформу, которую требовал от них этикет спортивного сообщества 50-х: пуловеры Lacoste, легкие широкие брюки и лоуферы Gucci; дополняли образ часы Rolex. Их модные женщины были облачены в наряды от Ricci и Gucci, два этих бренда находились в авангарде блистательной итальянской модной революции послевоенного периода. Эти амбициозные люди, задававшие тон в международной модной индустрии, просили аудиенции у барственного Феррари, который, на контрасте с ними, оставался адептом Старого мира с его старомодной непривлекательностью. Его гардероб никогда не отличался разнообразием: белая рубашка и галстук неярких цветов, подтяжки и серый, либо коричневый деловой костюм с крошечным значком в виде гарцующего жеребца на лацкане пиджака. На циферблате дорогих швейцарских хронографов, которые он носил на запястье, тоже был изображен конь. В прохладные дни он облачался в поношенное темно-красное шерстяное пальто и мятую серую фетровую шляпу. Волосы серо-стального цвета, всегда идеально подстриженные, были коротко выстрижены на висках и зачесаны назад в традиционном стиле. Единственным отступлением от образа старого моденского padrone, которое позволял себе Феррари, были желтый пуловер и синий пиджак (цвета города и его футбольной команды). Он надевал их время от времени, когда выходил на публику представлять новую модель машины. В других отношениях этот человек (так плотно укоренившийся во времени и пространстве родного места, что в последние сорок лет своей жизни он никогда не спал где-либо кроме собственной постели) был ничем неотличим от тысяч других пожилых горожан, заполнявших площадь Гарибальди во время ежедневных прогулок.

Именно Энцо Феррари, словно наручниками привязанный к прошлому, но при этом подгоняемый будущим и его перспективами, в одиночку обеспечил Модене ее новообретенный статус центра гламурных автомобилей мирового уровня. Для подкрепления образа в городе существовала семья Орси, но ее члены были бизнесменами, а не подгоняемыми самолюбием визионерами. Они быстро забуксуют в гонках и уступят давлению мирских финансовых хлопот, тогда как приверженность Феррари своему делу будет всецелой, непоколебимой и абсолютной в эмоциональном плане. Временами, за обедом в ресторане «Fontana» или в кругу соратников по Клубу Бьелла — неформальному социальному объединению энтузиастов автоспорта — он будет ныть по поводу ухода на пенсию, но угрозы эти всегда будут эпизодическими и бессмысленными. Периодические озвучиваемые на публике угрозы уйти с поля боя были лишь способом заручиться еще большей спонсорской поддержкой. Те, кто был с ним близок — Тавони, Уголини, Амаротти, Гиберти — отлично знали, что его автомобильный бизнес не был для него средством достижения цели, он и был целью, самой сутью его существования. При окончательном разборе становилось ясно, что быстрые машины, победы на Гран-при и само существование завода были лишь второстепенными вещами в сравнении с тем, что за ними стояло: громадным самолюбием человека, чье имя они носили, — Энцо Ансельмо Феррари.