Тупо проживать в четырех стенах, изредка плескаясь в вожделенном собственном бассейне, было не в характере Льва Моисеевича. Многочисленные друзья, обитавшие в русскоязычной общине, тут же потянули его в бизнес. И здесь самым роковым образом сказалась специфика чужеземного бытия: все проекты, видевшиеся несомненно успешными, не отягощенные ни малейшим намеком на риск, с треском провалились, унеся в пучину тонко подстроенных обманов практически все деньги многострадального коммерсанта. Эмиграция не задалась. От ее эксперимента остался лишь дом и миллион долларов, который Лев Моисеевич сначала решил вложить в приобретение закусочной, но потом передумал в боязни утратить последнее.

Уитни, кому он горестно поведал о своих деловых начинаниях на здешней коварной почве, нашпигованной минами всевозможных афер, каверз и законодательных капканов, пригласил его к себе, лично ознакомившись с технологией погорелых проектов. Мгновенно уясняя их смысл, хохотал, непринужденно объясняя, каким образом в той или иной ситуации его бывшему подопечному натянули нос. В итоге, посерьезнев, сказал:

– Оставь здесь семью и поезжай в Россию. Коли ты не способен сидеть без дела, доработай на меня там. Часть потерянного я тебе верну. У меня есть определенные рычаги.

За вычетом разумного процента босс действительно возвратил ему порядочную сумму, прижав хвосты оболванившим Льва Моисеевича лукавым дружкам, а тот, в свою очередь, прибыл в столицу, снял скромную квартиру в центре и принялся за прежнее исполнение поручений заокеанского благодетеля.

Все шло гладко, холостую жизнь вдали от пожилой супруги скрашивали многочисленные дамы, Лев Моисеевич не отказывал себе ни в чем, однако явно слабело здоровье, подорванное в социалистических застенках за те преступления, что ныне являли собою узаконенную доблесть в развитии отечественной экономики. На что, впрочем, он особенно не сетовал, давно и покорно уяснив, что сегодняшняя норма в России уже завтра с непринужденной легкостью способна быть переквалифицирована в преступление. И наоборот.

Походив по докторам, ознакомился с неутешительным диагнозом. Светила от медицины отводили ему три-четыре года на последующее существование в вертикальном, что называется, положении. Данное известие пациент воспринял мужественно. Дети были устроены, малопритязательная супруга едва ли смогла освоить и треть из накопленных средств, и теперь предстояло несуетно дожить отведенный Богом последний срок. О чем Лев Моисеевич уведомил своего хозяина.

Такое известие тот воспринял сочувственно, попросив напоследок оказать ему серьезную, хорошо оплачиваемую услугу. Суть услуги попахивала несомненным уголовным преследованием, но, взвесив все «про» и «контра», Лев Моисеевич выразил согласие.