Я глянул на соседнего гражданина южной наружности — тут таких курчавых, как он, пруд пруди, и каждую секунду сотни тысяч таких, как он, зачинаются трудолюбивыми (в кровати) арабскими мужиками и выпрыгивают из плодовитых арабских дамочек. В этот момент Хася, не прекращая выводить тошнотворную мелодию, приоткрыл один свой черносливный глаз и подмигнул мне.

Как раз в кабине появились Остапенко и Колесников, свежие, работоспособные и побритые. Серега будто и не провел всю ночь на боевом посту. В общем, с виду — образцовые офицеры-чекисты.

— Сережа, ты себе случаем не смылил какой-нибудь жизненно важный орган, а то больно долго умывался? — поинтересовался я, а Хасан молвил, глядя на парочку чекистов. — Гильгамеш и Энкиду.

— Чего-чего? — встрепенулся Серега. — Мы с товарищем подполковником никакие тебе не Пилькомеш с Эндиду.

— Да я не про вас. Понятно, да? — объяснился Хася.

— Гильгамеш и Энкиду — герои шумеро-вавилонского мифологического эпоса, — добавил я. — Первый из них правил городом Урук, который когда-то располагался в этих краях. Этот товарищ — что-то вроде Иван-царевича. А Энкиду — лопоухий дикарь, которого боги наскоро сделали и придали в помощь первому герою, когда тот собрался в поход, чтобы прикончить монстра по имени Хумбабу.

— И стало быть прикончил эту самую чертову бабу. А потом что? — поинтересовался со скуки Серега.

— Потом к нему пристала со своей любовью Иштар, это-вавилонская Венера. Или, по-нашему, баба-яга.

— Ну и, должно быть, Иван-царевич ее послал подальше, потому что ничего венерического подцепить не желал, а надежных гондонов тогда в продаже не было.

— Сережа, ты на удивление прозорлив. Он действительно богиню послал, но из-за этого помер его дружок Энкиду.

— Он-то за что?

— За то. Ему пора было сыграть главную роль. Расстроившись из-за смерти приятеля, Гильгамеш побрел хрен знает куда. Если точнее, к одному гражданину, который пережил потоп, и являлся таким образом пра-пра-прадедушкой всех живущих, а кроме того был весь из себя ядреный, потому что регулярно жевал растение, дающее бессмертие. Или, может, не жевал, а выжимал из него антинекротический сок.

— И ваш Иван-царевич, конечно же, нажрался этого растения до полного усеру, обессмертился, и живет где-нибудь до сих пор, например, в Швейцарии?

— Нет, он решил отнести его людям.

— Да, я посмотрю, он — коммунист настоящий.

— Он был царь, Сережа, и заботился лишь об увеличении количества налогоплатильщиков. Скорее можно Хумбабу назвать коммунистом — в общем-то простое чудовище, не занимающееся частным предпринимательством.