Джош ощутил облегчение, в котором не было ни крупицы достоинства или профессионализма. Позже он считал это лучшей своей ролью в жизни: сохраняя безразличие, он повернулся, взглянул на бумажку в руке Гейба, а не в лицо, и отрывисто ответил на английском:

— Из дверей налево, вдоль дороги четыре квартала, затем налево и еще два квартала.

В записке значилось: «Над зеркалом в ванной, под комодом, на подоконнике». Похоже, КГБ подключило новые жучки после проверки. И если бы он вошел в номер неподготовленным, то завалил бы всю миссию. По спине пробежал холодок, охватил плечи, словно вода поднималась от корней к ветвям дерева. Сюрприз, он обдумает его позже: кто знал, что близость к провалу ощущается столь волнительной.

— Спасибо, приятель, — сказал Гейб по-английски и прошел мимо него, прихрамывая, задрав воротник пальто, надвинув на лоб шляпу.

«Над зеркалом в ванной, — повторял Джош про себя. — Под комодом. На подоконнике». Не похоже на молитву, но, с другой стороны, он не был верующим.

Аппаратчик закончил толкать речь, и ученые рассеялись. Джош изучал их лица, как игрок — колесо рулетки. Не Соколов — не Соколов — не Соколов. Или он? Может, первый был… Может, он поправился или похудел… Но фотографии были новыми…

И тут вопросов не осталось: человек отделился от толпы. Те самые пучки светлых волос в ушах, легкий поворот левой стопы внутрь, красноватая луковица на кончике узкого носа, длинный хрупкий череп, покачивающийся на длинной тонкой шее, — самый красивый мужчина в жизни Джоша, по крайней мере на следующие несколько секунд. На нем были коричнево-красные туфли, как и было обещано, и он нес сумку в левой руке, а пройдя три шага, споткнулся под ее весом.

Джош подхватил его. Барачнику не пришлось ничего делать. Джош понес чемодан и проводил доктора наук наверх.

5.

Таня нашла Надю в одиночестве молотящей грушу в спортзале посольства. Перчатки выбивали из ткани белую пыль. Надя пританцовывала перед ударами, переносила вес на подушечки пальцев ног: три молниеносных тычка, а за ними хук, отчего груша загудела на цепях, держащих ее у пола и потолка. Скульптор вырезал эти линии на Надиных икрах, вылепил мышцы на ее спине. Она была вся в поту. Рычала, нанося удар. Пыхтела. После резкого хука, который мог бы сломать противнику челюсть или Надину руку, она закричала в ярости и триумфе.

Таня приблизилась. Надя не прекращала тренировку. Зал был пуст, они были одни. Закат еще не горел. Наконец Таня решилась:

— Привет.

Надя остановилась.

— Чего тебе?

Таня показала собственную форму: шорты, майку и обувь — внезапно осознав, как мало она похожа на Надежду Федоровну Острохину.