Тоня сказала:

– На некоторое время и только с чертями.

А она мать наша, подумал я, некуда от нее деваться – она везде, во всякой клетке моей. Ну, вот, можно лишить родительских прав, да? На юридическом уровне – конечно, жаль только, что нет биологического уровня, чтоб ничего о ней больше не напомнило, чтоб было все забыто.

Вдруг осознал, что думаю, по большей части, не об этих историях с вращающимися и кровоточащими колесами, мертвецами, чертями – нет. О детских своих годах, о том, как мы замучились с нею задолго до того, как она умерла.

Тяжело было на сердце и тоскливо, но какой-то правильной-правильной тоской, которая очищает сердце.

Вот и сидеть невозможно было, и спать расходиться не хотелось, и был оттенок во всем этом какой-то тупой, но целебной душевной боли.

В церкви я бывал редко и только на воскресных службах и на праздничных – с Антоновыми бабушкой и дедушкой. Не знал, как оно бывает в обычный будний день.

Тоня сказала:

– Правильно было бы всем вам исповедаться и причаститься, но вы ведь не собираетесь раскаиваться, меняться, и не готовы к этому – а значит, никакого толка не будет. Лучше просто сходить, побыть там, где свет.

Странный у нее был подход, довольно практичный. А я думаю, что раз разбойник уверовал, то чем Юрка хуже – тоже разбойник, тоже уверовать может, как всяческое существо человеческое.

В шесть решили уже собираться – просто потому, что иначе уснем нахрен.

Я поискал среди затерявшихся у нас Ленкиных вещей платки. Юрка с Анжелой сидели на кухне, тихо, как им это было несвойственно, и быстро, как это им обоим было как раз свойственно, переговаривались.

В ванной Арина тональником замазывала синяки, я протянул ей платок. Антон сидел на краю ванны и смотрел на Арину. Я пошел уже на кухню, к Анжеле, и слышу тут:

– Я же тебе обещала, что превращу твою жизнь в ад.

Арина сказала это почти ласково.

И эти люди в церковь собрались. Стыдно должно быть.

А и ладно, что поделаешь – какие есть люди, такие есть люди. Я, семья моя.

Я сказал:

– Тут не особо далеко – по Красному Казанцу до улицы Юности, около путей железнодорожных Успенская церковь старая. Ну, мы ее Вешняковской называем.

Вышли, а в подъезде улыбающийся кот сидит, рыбью тушку жрет с газеты. Смотрю, а рыба вся в червях: огромные черви из брюха ее вылезают, и маленькие, длинные красные червяки из жабр торчат. Кот жрал с одинаковой жадностью что рыбье мясо, что червей.