– Ипполит Тэн. Про тебя. На самом деле, про Наполеона Бонапарта, конечно. Да успокойся ты уже ради бога, Антоша. Ты сам этого добивался.

Я оглянулся. Он схватил ее за рукав пальто, притянул к себе и что-то прошептал на ухо, а потом крепко поцеловал в губы.

Тоня спросила меня:

– А зачем она это делает?

– Ей скучно жить, – сказал я. – Ей надо было снимать кино, а не учить детей.

– Как же неловко! – сказала Анжела.

Тоня ничего не ответила, но, по существу дела, думаю, согласилась.

Прошли через озеро, замерзшее, белое, неотличимое от земли – так усыпанное снегом. У озера постояли, покурили – так как никуда не спешили. Тоня жалась ко мне, гладила мои подмерзшие пальцы.

Нормальное семейное утро, тошнит от недосыпа, и так темно, и все по своим причинам, но, так или иначе, молчат.

Церковь Вешняковская, она же, по-настоящему, Успенская, действительно старая. Без размашистых куполов, скромная, нежная, с высокой колокольней, украшенной длинным шпилем, венчанным крестом. Три маленьких купола выглядывали из-за шатра, синие с золотыми звездочками, так похожие на елочные игрушки.

Недалеко от церкви мы остановились. Не сказать, чтобы никто из нас никогда туда не ходил – Юрка и вовсе был частым посетителем храмов и активно жертвовал.

Но что-то будто засопело под ложечкой.

Мы все с нашими большими и маленькими грешками – утром, когда ни от чего не скроешься в заботах будущего дня.

Наконец, Арина сказала:

– «Все грешны, все прощенья ждут. Да будет милостив ваш суд».

– О, – сказал я. – Что-то знакомое.

– Шекспир, «Буря», – ответила она и первой пошла в церковь, на ходу повязывая платок.

Я развернулся к Тоне, снял с нее шапку, сунул ее себе в карман и повязал Тоне на голову светлый платок. Она смотрела на меня распахнутыми глазами, как будто мы поцеловались.

В воскресенье народ еще собирался, а пятничным утром никого не было – практически пусто, если не считать трех бабуль, курсирующих между иконами. Благодатно. Я подзабыл ее, какая она внутри, церковка – маленькая, нежно-тесная, с росписями на ласковом зеленом фоне, с простецким ковром, ведущим к золотой красоте алтаря.

Все так нежно, интимно, что становится немного страшно, когда столкнуться локтем остается только с собственным братом, которого предал, или с его женой.