– Когда это было?

– Да давно уж…

– А все-таки – когда?

– Да я уж и не помню…

– Надо вспомнить.

Лазутин задумался, пожал плечами, показывая, что не вспоминается.

– Тогда я еще болел, ангина пристала… На целую неделю мне больничный давали. Весной, в общем, это было.

– До первого мая или после?

Лазутин погрузился в размышления, складки избороздили его лоб под козырьком фуражки из белого драпа. Затем он снова в неопределенности пожал плечами.

– Шут его знает… А, нет, после! – воскликнул он. – Вот когда – на май я заболел! Пива холодного нахлыстался. В столовку из города тогда бочкового завезли ради праздника, я четыре четверти взял, а жена его в погребе держала, на льду… Вот с него горло мне и заложило… А вышел с больничного – тут как раз и это самое, с крышей…

– Так, понятно. Садитесь! – пригласил Максим Петрович движением головы Костю и Кузнецова в кабину. – Поедем в Садовое, – сказал он Лазутину.

– Как же это? Надо хозяина спросить… Горючего расход и потом это… вдруг ему машина понадобится? – забормотал Лазутин.

– Ты сейчас о других хозяевах забудь. Сейчас вот он, капитан Щетинин, твой хозяин… – веско сказал начальник автоинспекции, сопроводив лакейское, неизвестно с чего всплывшее и так широко, повсеместно укоренившееся в обиходе слово «хозяин» тонкой усмешкой. Она осталась Лазутиным не понятой – в его сознании это слово существовало совсем в другой окраске, в прямом и однозначном смысле.

Прежде чем забраться вслед за ребятами в автомобиль, Максим Петрович немного помедлил, заколебавшись. Дорога паршивая, тряская – как бы не вернулись его прежние, недолеченные недуги… Он уже совсем было решился перепоручить дело Косте, да взгляд на его изукрашенную физиономию положил конец Максим Петровичевым колебаниям и заставил, кряхтя, протиснуться в тесное, жесткое автомобильное чрево. Предприимчивость, безусловно, вещь крайне ценная, но ему, Максиму Петровичу, право слово, с избытком довольно уже и той Костиной предприимчивости, какой он отметил свое участие в следствии.

В открытом поле дул холодный ветер, трепал рыжее былье; с северо-запада, низко провисая, волоклись грязно-серые тучи, предвещая долгое осеннее ненастье, ранний снег, затяжную морозную зиму.

В дубовой роще, жестяно шелестевшей закурчавившейся, глинистого цвета листвой, еще крепко державшейся за породившие ее ветви, с намерением держаться так и дальше, до самой декабрьской стужи с ее глубоким снегом, злыми, порывистыми, секущими ветрами, – было по-осеннему просторно, далеко видно, высветленно. Садовские жители ее основательно почистили, подобрав с земли на растопку все опавшие сучья, все желуди – на корм домашним свиньям.