Навстречу вездеходу из-за деревьев вышел Евстратов. Ненастная погода заставила его обрядиться в шинель и по всей форме перепоясаться портупеей.

– Ну, давайте, товарищ Кузнецов, показывайте, где вы тут стояли, куда машина заезжала, – сказал Максим Петрович, первым вылезая на шуршащую осеннюю траву и с тревогой прислушиваясь к тому, как отразилась на нем машинная тряска – не ноет ли в боку? Нет, в боку, слава богу, пока не ныло.

Петька, чтоб вернее припомнить, вышел за рощицу, в сторону Садового, и вернулся точно тем путем, каким в ту ночь шли они с Лариской.

– Пень… Пень у нас справа остался… Осинка. Осинку мы тоже прошли… Здесь свернули… Вот где мы стояли! – уверенно шагнул он за толстый морщинистый ствол старого дуба.

– Не путаете? – спросил Максим Петрович.

– Ну! – с достоинством вздернул головой Петька. – Я ж на границе служил! У меня на такие вещи память натренированная. Я даже в незнакомой местности: раз только погляжу – и все, как сфотографировал на веки вечные… Бывало идем в обход по участку – сразу замечаю, если что не так. Ягода на кусту убавилась – вижу. Камень, скажем, раньше не так лежал – вижу. Кора, например, на дереве задрана…

– Это все очень интересно – какие вы подвиги на границе совершали… Но сейчас уж вы, будьте добры, не отвлекайтесь, – нетерпеливо остановил Петьку Максим Петрович.

– Прошу прощения!.. А машина вот так въехала, – вытянул он руку. – И в те вон кусты, возле дерева. Как в дерево-то не всадилась на такой-то скорости…

– А поточней вы не укажете – в каком именно месте она с дороги свернула? И как дальше двигалась, между какими деревьями?

– Что вон в те кусты у дуба она врезалась – за это я ручаюсь. Там и брезент затрещал. А вот как она до кустов ехала…

С этим вопросом, обращенным к самому себе, Петька вышел на предполагаемый путь машины и стал, озираясь.

– Э, да вот же след!

Верно, между деревьями, заметно обозначаясь под полегшей, спутанной, как войлок, перемешанной с палыми листьями травою, к большому ветвистому дубу, на который так определенно указывал Петька, тянулись две параллельные, углубленные в землю колеи, прорезанные, похоже, действительно еще весною, в мае, когда только что вышедшая из-под снега, напитанная влагой лесная почва была рыхла и податлива. Потом этот след скрыла поднявшаяся трава, и даже еще неделю назад, когда она была гуще и пышней, его, вероятно, не разглядел бы и самый зоркий глаз. Но теперь, после того, как трава, обожженная холодными утренниками, по-осеннему обмякла и обессиленно прилегла к земле и весь микрорельеф рощи стал вновь открыт обозрению, и давний колесный след выступил наружу на всем своем протяжении.