Клетка лесов — вместо алтаря перед центральной апсидой, запах краски — вместо ладана, черновики на картонах — вместо икон, измазанные краской халаты художников, ветошь и ведра с краской — вместо кадил и шитых золотом парчовых одежд священнослужителей… Будущее монументальное творение еще лежало в набросках, эскизах и казалось весьма пугающим местом. То там, то тут сквозь деревянные клети за ними подглядывают глаза ангелов, святых и пророков, — то ли заманивая их в свой сказочный страшный лабиринт, то ли решая, стоит ли им самим появляться на свет в этом странном и стремном месте.

— Не знаю, чего Маша так любит Владимирский? — осматриваясь по сторонам, сказала Чуб. — Муторно здесь. В Киеве всегда говорили, что этот собор — плохое место, его построили на старом кладбище.

— А ты в курсе, что ночью на Деды́ нужно сесть на кладбище у родной могилы — тогда в полночь ты сможешь увидеть весь свой род? — казалось бы, не кстати спросила Акнир.

— Думаешь, мы увидим здесь свой род? — Чуб неуверенно оглянулась.

— Вряд ли, ведь Владимирский стоит не на кладбище — это городская байка.

— А нам не станет плохо в соборе, мы же ведьмы?

— Он еще не освящен, не достроен. Как собора его еще нет.

Даша посмотрела на главный вход — там, где в их времени царил Страшный суд и взвешивал души любимец Маши архангел Михаил. Но стены над входом были девственно чистыми. Лишь с верхнего барабана, опустив руки, на них глядел белокудрый Бог Отец, еще не имевший силы прогнать двух залетных ведьм из места, не ставшего покуда святым.

Чуб прошлась по левому приделу и остановилась, разглядывая золотые павлиньи перья орнамента, созданные рукой Михаила Врубеля (в итоге их бедному гениальному Мише разрешили писать только орнаменты в арках храма!), дошла до будущего алтаря:

— А вот это мне нравится!..

Рядом с «Судом Пилата», вдохновившим, возможно, Михаила Булгакова на известные сцены романа, поместилась темная фреска — одинокий коленопреклоненный Иисус в белой одежде и плаще цвета запекшейся крови. Голова Спасителя была опущена, глаза прикрыты, как во время молитвы, губы казались всезнающими и скорбными.

— Погоди, погоди… дай мне рисунок Врубеля, — едва не вскрикнула Чуб.

Акнир достала из любимой гобеленовой сумочки свиток рисунка. Даша развернула и, быстро придирчиво сверив карандашный набросок с изображением на стене, неприязненно выпятила нижнюю губу — неприязнь относилась к новой зародившейся мысли:

— Этот, на коленях, не просто мужик с бородой… это же сам Иисус! Христос!

— Да, похоже, ты угадала, — вгляделась во врубелевский набросок Акнир.