— Взаимно. Я — Коко, а это — Мими, моя младшая сестра. А ваш Иисус очень классный, — еще раз похвалила Даша. — От него как-то спокойно. А вот другие святые здесь… бр-р-р-р!..

Тут, на вышине, освещенной светом нескольких керосиновых ламп, окруженные охрово-золотыми орнаментами грозовые глаза святых, похожие на гнезда будущих молний, стали еще огромней и ближе. И вместе с ними к Чуб словно приблизилась неумолимая расплата — тот самый обещанный Мистрисс ад, о коем она старалась забыть.

— Митрополит Иоанникий тоже однажды сказал, что «не желал бы встретиться с васнецовскими пророками в темном лесу», — усмехнулся Вильгельм Котарбинский. — И все оттого, что святые Васнецова не выхолощенные, не бестелесные, как на иконах, они настоящие, подлинные — такие, какими были в те давние, древние времена.

— Откуда вы знаете?

— Знаю, — сказал он кротко и кратко.

— Понятно, — Чуб нравился кучерявый красавец. — А это что? — указала она на потолок, над которым трудился художник. Уже готовый рисунок был частично замазан краской.

— «Пятый день творения».

— А зачем вы закрашиваете его? Плохо получился? — не мудрствуя лукаво, Даша улеглась прямо на голые доски лесов и подложила руки под голову, желая насладиться работой с максимальным удобством.

Написанный на потолке хоров седовласый белобородый старик сидел на берегу моря, его босые ноги окутывали волны, с небес к нему слетались стаями птицы — были тут и павлин, и белая сова, и черный ворон…

Чуб не знала, что морских тварей и птиц небесных Господь создал на пятый день творения, и увиденное вызвало у нее совершенно иную ассоциацию — дни мертвых, Бабы́-да-Деды́, когда душки приходят к нам через воды в виде тумана, слетаются в город стаями птиц, стучатся в дом в облике седых стариков.

И еще внимание привлекло одинокое дерево на дальних скалах… неужели рябина, вся в красных ягодах?

— Это работа Михаила Александровича, — сказал Котарбинский. — Синод не утвердил ее. Велели переписать. Мне позволили оставить лишь фон.

— Почему ваша церковь уничтожаете все, что он делает? — с лицом фанатички спросила Акнир, заставив Дашу вновь заподозрить ее в чрезмерной пристрастности.

— То не моя воля, — с грустью отозвался художник. — Не я распоряжаюсь в соборе. Но куда печальнее то, что Михаил Александрович и сам занимается истреблением собственных работ. Взять хоть того же «Христа в Гефсиманском саду».

— Так расскажите же! — в нетерпении повторила просьбу Даша, устраиваясь поудобнее.

— Это не тайна. История по сей день у всех на устах. Михаил Александрович долго не появлялся в соборе и, обеспокоившись, Прахов с Васнецовым решили проведать его. Пришли в меблирашки, где он жил тогда, видят — дверь открыта, Врубель спит на кровати, а рядом на мольберте стоит картина «Христос в Гефсиманском саду». Работа, по утверждению Васнецова, была невозможно прекрасна, полна такой жизни, такого настроения, и боли, и любви, и счастья одновременно… Вот отчего он, выходит, пропадал целыми днями — писал, закрывшись от всех, Иисуса Христа! И в несколько дней кончил вещь. Лишь один нижний угол остался незавершенным, намеченным углем. Хотел бы я взглянуть на ту работу, — вздохнул Котарбинский. — Картина была чрезвычайно интересна… нет, мало: то был настоящий, неподдельный шедевр! Позже Васнецов говорил: эта вещь Врубеля точно жила своей жизнью.