Он привез ее из больницы, помог донести вещи и долго топтался в прихожей, роняя какие-то пустые слова. Ася видела: ему хочется остаться, но он ни за что не скажет об этом. Он ждет приглашения. А она не знала, что сказать. Не было у нее никакого опыта общения со взрослыми мужчинами, разве что с родителями своих учеников. Но тут совсем другой случай. Что делать? Предложить чаю или кофе? Поесть? Выпить? Что?

И тогда она просто взяла его за руку.

* * *

Оставшись одна, Кристина долго не могла заснуть. Ее раздирали на части два противоречивых желания: строить новую карьеру самостоятельно и воспользоваться помощью Молчанова. Конечно, для работы в той сфере, куда она решила проникнуть, нужны связи. Никто не станет делиться сокровенной информацией с неизвестно откуда взявшейся фирмой, за которой никто не стоит. Надеяться, что кто-то обратится за помощью в деликатном деле к дилетантам, наивно. «Нет, так не годится, я же реально программирую себя на провал! Надо настроиться на победу», – приказала себе Кристина. Но приказать – это одно. А реально повернуть мысли вспять и заставить себя поверить в свои силы после того, как сам же зародил в себе сомнения, очень сложно. Страх неудачи – подножка, которая губит в зародыше многие идеи. Стоит только дать волю, и он поселится в подсознании. А дальше человек начинает защищаться от возможного провала, даже когда в этом нет нужды, создает причины, оправдывающие еще не случившийся проигрыш. Для чего? Да хотя бы для того, чтобы не винить себя в неудаче, чтобы избежать удара по самолюбию.

После тщательного взвешивания всех «за» и «против» Кристина пришла к компромиссному варианту: подумать обо всем этом с утра. А воображение уже рисовало картины будущей фирмы. Небольшой уютный офис, полная противоположность аквариуму риелторской фирмы в Рослани. Неяркие цвета, округлые формы. Кабинет директора, небольшой стол розового бука, бордовое кожаное кресло… В голове запульсировали аккорды «Кармины Бураны», и Кристина провалилась в сон.

* * *

«Вы так сильно любите своего сына?» А действительно, люблю ли я его? Любил? Тимур вырулил на загородную трассу и прибавил скорость. Он никогда не думал об этом. Наверное, все-таки любил. Но считал ребенком. Еще пока не личностью. Артему хотелось доказать, что он личность, хотелось, чтобы с ним считались, как со взрослым, чтобы им и его поступками гордились. Особенно отец. А тот, сам того не осознавая, подавлял сына своим авторитетом; не желая вникать в его мысли, отделывался фразами, смысл которых порой оставался за пределами понимания ребенка. Взять хотя бы разговор о белках. В колонии Тимур восстановил его в памяти вплоть до интонаций своего голоса. Прокрутил в голове, попытавшись встать на позицию сына, и ужаснулся – ведь он практически открытым текстом заявил, что для достижения личных интересов хороши любые средства, вплоть до убийства! Если бы можно было обратить время вспять! Тимур, пусть даже ценой ссоры с отцом, попытался бы внушить сыну… Опять внушить! Не внушить, рассказать, объяснить простыми словами, что убийство – даже белки – недопустимо. Что нужно поступать со всем живым на земле так, как тебе хотелось бы, чтобы поступали с тобой. Но он этого не сделал, и в результате его сын, его маленький Артемка, превратился в хладнокровного убийцу. Прав был поэт: «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется…»