– Да так, ничего.

– Неважно, что и как вы ему говорите, на следующий день он это забывает. Не помнит ничего примерно с апреля восьмидесятого. Хотя помнит, что у него есть мы; помнит, что ему ненавистна моя жена, – из-за размолвки, что случилась у них в тот самый день, когда это произошло; жизнь для него сплошной сюрприз, который ему что ни день подкидывают дети. Мама для него умерла всего как два года, а не шесть лет назад; ну, а когда пытаешься втолковать ему, он ничему этому не верит. Да и зачем оно ему, каждое утро начинать с чувства утраты? Слава богу, что он на этом хотя бы не фокусируется. Вот вы видели, как он прошел мимо вас? Как чужой. А ведь он провел с вами весь день. В этом гребаном Бронксе…

– Что же с ним такое?

– Долгая история. Болезнь, начавшаяся с какого-то дня. Спустя четыре года ни намека на улучшение.

– Он и не помнит про то, что забывает?

– Нет.

– А болезнь прогрессирует?

– Честно сказать, не знаю. Я не замечал.

Ну что ж, это не так уж плохо.

– Вам следует знать: ваша предшественница потому и ушла.

– В самом деле? Это не то, что…

– А?

– Да так, ничего. Ушла, значит?

– Да. Видимо, за несколько недель это ее притомило: всякий раз заново представляться чудаковатому старику, который не может взять в толк, зачем она здесь. При всем этом она не могла воспринимать его как больного, хотя была приставлена именно для этого. С ним, говорит, все время как на вулкане: вот-вот рванет.

– А ведь он не старый.

– А?.. Ну да, наверное, нет. Ладно, пора везти его домой. Завтра позвоним к вам в агентство, поставим в известность, что отлучка произошла не по вашей вине. Попросим замену…

– Не надо.

– Чего не надо?

– Не надо никуда звонить и ни о чем просить. Я остаюсь.

– Вы уверены?