Милдмор посмотрел на меня и судорожно глотнул.

– Даже мужчину видеть в таком состоянии тяжело, а женщину… – Он покачал головой. – Наверное, она прочла мои мысли и спросила, знаю ли я, кто она такая. Я ответил: «Да, мадам, я видел, как вы проповедовали». А потом спросил: «Что они сделали с вами?» Она улыбнулась в ответ. «Благородные советники Его Величества хотят свалить королеву, и ее фрейлин, и их мужей. Они спрашивали, какие отношения были у меня с ними – графиней Хартфорд, леди Денни, герцогиней Саффолкской. Они хотели, чтобы я сказала, будто все они еретички, отвергающие мессу. Но я сказала правду: что никогда не встречалась с ними. Тогда они поместили меня на дыбу, чтобы я сказала то, что они хотят. Сэр Энтони Кневет отказался участвовать в этом, и потому дыбу крутили Рич и Ризли». Ее глаза словно прожгли меня, когда она сказала: «Мне все равно, кто об этом узнает, но я хочу, чтобы эта история вышла наружу».

Милдмор глотнул и посмотрел на меня.

– Я испугался, сэр, я не хотел этого знать, но миссис Эскью продолжала, сменив позу, когда по ее телу прошли судороги боли. Она сказала: «Это была великая мука, но будет еще хуже, когда меня сожгут. Однако я знаю, что это прелюдия перед грядущим блаженством». И она снова улыбнулась. – Молодой тюремщик зачарованно покачал головой. – Я спросил миссис Эскью: «Вы верите, что спасетесь?» – и она ответила: «Воистину я верю, что Божья милость в моем сердце». У нее были голубые глаза, яркие, как будто светились каким-то внутренним светом. Это тронуло мне сердце, сэр.

Какое-то время Томас боролся со слезами, а потом продолжил:

– Я опустился рядом с нею на колени и сказал: «Вы страдали, как страдал Христос. Хотел бы я иметь ваше мужество и решительность». – На его глазах уже выступили слезы. – И тогда она попросила меня прочесть вместе с ней Двадцать второй псалом. И я прочел, – тихо прошептал Милдмор. – «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной…»[36] И потом, поскольку миссис Эскью не могла сама есть, она попросила, чтобы я покормил ее с ложки. Всякое движение причиняло ей невыносимую боль. – Он помолчал, а потом тихо добавил: – Я слышал, что в конце она вела себя очень храбро.

– Да, – подтвердил я. – Я был там.

– Ах, вы были среди тех благочестивых людей, которые пришли поддержать ее! – кивнул мой собеседник.

Я не стал разубеждать его. Милдмор тяжело вздохнул.

– Покормив ее, я ушел. Ховитсон сказал мне, что на следующий день ее переведут из Тауэра в какой-то дом – не знаю чей, – где она будет жить, пока не поправится. И напомнил мне, чтобы я держал рот на замке. Я подумал, они надеются, что она поправится, дабы взойти на костер. Я был зол, сэр, как никогда в жизни.