Дома я присматривал за Броккетом, но тот не сделал ни единого неверного шага, и Джозефине было не о чем донести мне. Мартин и Агнесса как будто оживились, и я подумал, не получили ли они хороших новостей от сына, но не стал спрашивать. Джозефина тоже казалась счастливой: она регулярно встречалась со своим молодым человеком и приобрела новую уверенность в себе. Порой я даже слышал, как она напевает рядом с домом. Я улыбался: было приятно сознавать, что среди своих забот я дал этой девушке кров и будущее. Правда, Тимоти словно избегал разговаривать со мной, возможно опасаясь, что я снова подниму вопрос о том, чтобы отдать его в подмастерья.

Я подготовил свой пышный наряд к визиту адмирала, купил новый черный камзол и рубашку с замысловатой вышивкой на манжетах и воротнике, однако не стал тратиться на золотую цепь: мой кошелек и так пострадал от налогов, потребовавшихся на войну.

Пятого августа пришло письмо от Хью. По большей части в нем содержались лишь обычные новости о делах и развлечениях в Антверпене. Впрочем, Кёртис упомянул, что недавно из Англии прибыло маленькое грузовое судно и на причал пришел известный нам англичанин, чтобы поприветствовать судовладельца, одного антверпенского купца. Я сверил даты: несомненно, этим судном был «Антверпен» с Вандерстайном на борту, а англичанином – Джон Бойл. Значит, он уже получил записи Анны Эскью, чтобы напечатать их. Что ж, тем хуже для Рича.

* * *

Шестого числа, в пятницу, я поднялся по Чансери-лейн и перешел дорогу в Грейс-Инн. Все утро я был занят бумажной работой – наконец я почти наверстал потерянное со «Стенанием» время – и после одинокого обеда в трапезной, пустынной по причине летних каникул, решил вдохнуть столь необходимого воздуха. У меня было дело на новую судебную сессию, касающееся границ неких владений в Глостершире, и у барристера, представлявшего противную сторону, члена Грейс-Инн, была цветная карта, которая всегда участвует в делах о прочерчивании границ. Обычно такую работу делают клерки, но ни Барак, ни Николас не имели большой способности к черчению, а я имел – и получал от этого занятия удовольствие. Потому я решил сделать эту работу сам, хотя она и оплачивалась по тарифу клерка.

Мысль о Грейс-Инн напомнила мне о Филипе Коулсвине, которого я не видел с тех пор, как предупредил его о жалобе Изабель (надо сказать, об этой жалобе казначей Роуленд больше не упоминал). Я прошел короткое расстояние до своего дома, чтобы взять Бытие, понимая, что ему тоже нужно прогуляться. В конюшне с ним был молодой Тимоти, который что-то читал, а при моем появлении спрятал бумаги под рубашку, ярко покраснев – наверняка это было что-нибудь непристойное. «Какие чудеса печатное слово принесло миру!» – сардонически подумал я, велев мальчику седлать коня.