– Удивительно слышать от тебя про храмы, – процедил Юра. – В тебе же ничего святого.

– Юра, я ведь не родился в день Святого Валентина, как ты. Тебя случайно родители не хотели Валей назвать?

– Опять ты…

Гена, явно довольный собой, расхохотался.

– Ха-ха-ха! А вообще, зря ты так думаешь. У меня, между прочим, мать очень религиозная. Каждое воскресенье нас с сестрой водила в церковь. Я так и не проникся как следует, а вот Юлька и сейчас по выходным платочке щеголяет, весь дом в иконах, посты блюдёт.

– Ты точно им родной сын?

– Не знаю, не знаю… Одно время за мамкой сосед ухаживал – умный, весёлый, и на гитаре играл. Недавно видел его во дворе без рубашки – вот мужику за пятьдесят, а всё ещё в хорошей форме. Такой подкачанный. В молодости, наверное, вообще вау был – от него девчонки падали, как ты от буферов госпожи Петровой!

– Что? Да иди ты знаешь куда!

– Воу, воу, успокойся! Шучу я. Да и в маме своей уверен – зря она, что ли, православная, чтобы прелюбодействовать в браке с отцом. И Сестрорецк я не просто так вспомнил – Юльку с мамой до сих пор вожу туда в Храм Святых апостолов этих, как там…

– Петра и Павла? – подсказал Гоша.

– Точно. Всё время забываю. Нравится, короче, им там. Ничего, мы уже дали ориентировку всем постам ГАИ в западном направлении на его тачку и номер. Да… – простонал он. – Если Михайленко правда преступник и обитает там, брать будет тяжело – уплывет ещё к финнам. Хотя, я люблю играть в морской бой.

Барсуков до конца дороги продолжал нести ахинею, периодически подкалывая Юру, а иногда – Ваню, но Гоша чувствовал, что их перепалки всё равно носят оттенок искусственности – он понимал, что в его присутствии они не могли вести себя полностью естественно.

* * *

Когда Юра припарковал «Тойоту» во дворе одной из ничем не примечательных пятиэтажек, все они вышли из машины (Гоша, натянув капюшон, невольно вспомнил Дарта Вейдера), и направились к первому подъезду. Когда они оказались около магнитной двери, Гена нажал цифру «5».

– Кто? – послышался из динамика женский голос.

– Почта, – бесстрастным голосом ответил он. Услышав писк, Барсуков отворил дверь. Гоша понимал, что в других обстоятельствах они представляются вполне традиционно, но сейчас следствию необходимо было избегать лишнего внимания.

Как только они зашли внутрь, в нос тут же ударил запах хлорки, коей недавно были помыты ступени – мокрые разводы всё ещё виднелись на усеянном рытвинами бетоне с облупленной краской. Стены тоже были не в лучшем виде – верхний, насколько Георгий мог судить по его остаткам, зелёного цвета слой практически весь облупился, открыв более старый, голубой – который тоже сохранился далеко не везде. На многих участках осталась лишь белая шпаклевка. Надписей любителей тут, как ни странно, не наблюдалось – а возможно, они просто пропали вместе с участками краски. Потемневший потолок явно нуждался в побелке, а окна с мутными, потрескавшимися стёклами, ограждёнными старыми деревянными рамами – в замене. На каждой лестничной площадке находилось по три двери, ведущие в квартиры: слева, впереди и справа. Но если состояние подъезда явно кричало о неблагополучии, то двери у всех были разными: как чисто металлическими (различной степени дороговизны), так и с дубовой отделкой. На них везде висели ровно наклеенные позолоченные цифры, либо обычные таблички с указанием номера квартиры. Возле некоторых лежали резиновые коврики.