— Нет, конечно. Я хоть и сообразительная, но не настолько. Я только усовершенствовала кое-что, придумывала новое оформление. Оформление придумывать несложно, все равно как кроить новое платье. Люки, зеркала — с ними все возможно. Погоди, погоди, а вот набросок мизансцены, которую я никогда не ставила. На сцене — освещенный изнутри стеклянный куб, его закрывают тканью, а когда открывают, он полон роз, и среди роз медленно возникает живое существо — ты, например…

— Я? Но ведь я…

— Почему бы и не ты? Неважно кто!

Она смотрела на него снизу вверх, запрокинув полное помятое лицо, от нее пахло крепкими духами, халат сполз и оголил плечо. У Дутра подкосились ноги, он сел. Голова у него странно кружилась. Он смотрел на рисунки, на обозначенные пунктиром силуэты и ничего не понимал. Одетта по-прежнему за ним наблюдала.

— Господи! — вздохнула она. — Хорошо, наверно, быть таким простодушным.

Она обняла его за шею, звякнув браслетом с брелоками.

— Ты на меня не очень сердишься? — спросила она. — Все молчишь и молчишь… Хитрый злопамятный скрытный мужичок… А я сумасшедшая старуха. Но вот увидишь, я тебя всему выучу. Людвиг — он грубиян, ты его не слушай. Да он и уедет скоро… Для начала я причешу тебя иначе, потом одену по своему вкусу… Не могу смотреть на эту твою курточку. А вечером поговорю с близняшками. Если они не совсем идиотки, думаю… Да, думаю… Ну что, скажешь ты мне хоть слово в ответ, а?

Дутр, опустив голову, казалось, изучал «окно с привидениями».

— А Людвиг… — начал он, — что он здесь делает?

Было тихо-тихо, и в тишине позвякивали брелоки. Одетта уже не обнимала Дутра.

— Ты жизни не знаешь, — сказала она. — И мне, пожалуйста, не задавай вопросов.

Она встала, отряхнула халат, провела по волосам расческой и заглянула в буфет.

— Налить глоточек шнапса? Выпей… Легче будет.

Дутр укладывал листки в папку.

— Папа… — начал он.

— Нет-нет, прошу тебя, — прервала его Одетта, — избавь меня, пожалуйста, от своих сантиментов! У молодого мужчины в двадцать лет нет уже ни мамы, ни папы! Он сам должен со всем справляться.

— Отчего он умер? — настойчиво продолжал Дутр.

— От сердечного приступа… Человек он был, конечно, необыкновенный.

Она пила шнапс маленькими глоточками; глаза у нее затуманились. Когда она вот так доверительно говорила, ее низкий голос бередил душу.

— Он устал, сильно устал, устал давным-давно… Ты догадался, что большого согласия между нами не было. Лечиться он не хотел. А номер у него был сложный. Его привязывали веревками к стулу…