У Дутра невольно вырвался язвительный смешок:

— И он без посторонней помощи высвобождался…

Одетта, глядя сквозь стакан на свет, кивнула.

— Какой же ты дурачок, — пробормотала она. — Да, высвобождался… Но на свете есть только пять или шесть циркачей, которые работают так, как он… Если б ты только на него посмотрел!..

Она со стуком поставила стакан на стол.

— Но его нет, — сказала она. — Что ты хочешь еще узнать?

— Ничего.

Голос Одетты изменился, она снова стала вульгарной и грубой, какой была на кладбище.

— Не хватало только, чтобы мы с тобой полаялись, честное слово! А ну выкладывай все, что накопил! Я всегда играю в открытую. Это твой отец таил обиду месяцами и спустя два-три года припоминал слова, которые и вылетели-то просто так в споре, под горячую руку. Но я так не умею.

Она подошла к Дутру и встряхнула его за плечи.

— Конечно, я виновата и вину свою знаю не хуже тебя… Но если получится то, что я задумала!.. Отправляйся к Людвигу… И старайся, пожалуйста, изо всех сил. И еще: научись улыбаться… Этот твой поджатый рот! А тебе не говорили в коллеже, что ты очень хорошенький мальчик?

Улыбаться Дутру не хотелось. Ему хотелось избавиться от тяжелых рук Одетты, которые давили ему на плечи как ярмо.

Людвиг, покуривая сигару, ждал его в фургоне с реквизитом. Владимир освободил середину, сдвинув все в глубь фургона, и прилаживал маленький прожектор.

— Сними куртку, — распорядился Людвиг. — От нашей работы становится жарко. Физкультурой занимался?

— Мало.

— Будешь заниматься в день по часу. Владимир, свет!

Владимир зажег прожектор.

— Всегда яркий свет. Зритель должен щуриться, — объяснил Людвиг. — Владимир, корзину!

Владимир поставил перед Людвигом оплетенную ремнями корзину.

— Твоя задача — поместиться в ней, — сказал Людвиг.