— Сейчас правит военный совет? Хунта?

Гранвилл развел ухоженными руками, на его стареющем аристократическом лице появилась сардоническая усмешка:

— «Групо де Офисиалес Унидос», — вот как они себя называют! Отвратительное сборище подлецов и трусов… Вы, конечно, знаете, что аргентинскую армию обучают советники из вермахта. Добавьте сюда горячую испанскую кровь, экономический хаос, навязанный нейтралитет, в который никто не верит, и что получится? Полицейское государство, прогнившее сверху донизу.

— Почему Аргентина остается нейтральной?

— В основном из-за внутренних распрей. В ГОУ — так мы называем хунту — больше фракций, чем было в двадцать девятом году в рейхстаге. И каждая рвется к власти. Кроме того, все боятся увидеть на улицах американских солдат…

— Есть еще один аспект, — продолжал Гранвилл. — В Буэнос-Айресе находится небольшая, но необычайно богатая еврейская община. Возьмите, к примеру, того же Райнеманна. Хунта не в состоянии открыто взять на вооружение расистские теории Юлиуса Штрайхера, ибо не раз пользовалась деньгами евреев для уплаты долгов, оставленных Кастильо… Ясна вам ситуация?

— Она довольно запутанная.

— Пожалуй… Но мы придерживаемся девиза: «Сегодняшние друзья завтра могут уйти в услужение фашистам, а вчерашние враги — сегодня переметнуться на нашу сторону. Держи двери открытыми, а мысли взаперти. На людях будь более гибок, чем позволяет начальство». Это нам прощают.

— Возможно, этого от нас даже ждут.

— И то, и другое.

Дэвид закурил. Ему хотелось перевести разговор на другую тему. Старик Гранвилл был одним из тех послов, которые способны часами обсуждать перипетии своей службы. Такие чаще всего оказываются прекрасными дипломатами; но не самыми желанными союзниками, когда от слов требуется перейти к делу. И все же Хендерсон Гранвилл — чудесный человек: хотя в глазах его стоит озабоченность, это озабоченность за дело, а не за свое кресло.

— По-видимому, Вашингтон сообщил, чем я буду здесь заниматься.

— Да. Извините, но я этого не одобряю. Хотя к вам лично у меня неприязни нет, вы человек подневольный. Ведь я понимаю: Гитлер вскоре испустит дух, а международный бизнес будет жить вечно… Денежные дела вызывают у меня отвращение.

— Особенно те, какими займусь я, верно? *

— Увы, да. Эрих Райнеманн готов служить самому дьяволу. Он человек, без сомнений, могущественный, но совершенно бессовестный. Более аморального типа я не встречал. Мне кажется просто безнравственным, что богатство открыло ему доступ к Лондону и Нью-Йорку.

— Возможно, того требуют и военные интересы союзников.