— Уверяю вас, я безоружен.

— А я захватил пистолет.

— Хунта с недовольством смотрит на дипломатов, разгуливающих с оружием по нейтральному Буэнос-Айресу.

— Но хунта, насколько мне известно, охотнее арестовывает за это вас, американцев, нежели нас. Как-никак, а муштруем их мы. Вы же здесь только говядину закупаете.

— Кстати, обедать мы не будем. Просто посидим.

— Жаль. Тут превосходно готовят лангустов. Может, выпьем.

— Нет. Поговорим и все.

— Меня просили передать вам привет от Эриха Райнеманна, — равнодушно начал Штольц.

Дэвид уставился на него: «Вас?»

— Да. Я его связной.

— Интересно.

— Так пожелал сам Райнеманн. И хорошо заплатил.

— Чем вы это докажете?

— Свиданием с Райнеманном. Такое доказательство вас устроит?

Сполдинг кивнул: «Когда? Где?»

— Я приехал сюда, чтобы поговорить именно об этом. Райнеманн не уступает человеку из Лисабона в осторожности.

— Я работал в португальском дипломатическом корпусе, и только. Прошу вас оставить беспочвенные измышления.

— К несчастью, истина известна всем. Герр Райнеманн очень недоволен тем, что Вашингтон прислал к нам именно вас. Ваше присутствие в Буэнос-Айресе может вызвать ненужные слухи.

Дэвид потянулся к пачке, которую Штольц оставил на столе. Закурил… Немец, конечно, был прав. И Райнеманн тоже. То, что гестапо известно о лисабонских занятиях Дэвида, — крупная помеха. Эд Пейс, безусловно, немало размышлял о ней и, видимо, решил, что достоинства кандидатуры Сполдинга сей недостаток перевешивают. Но рассуждать об этом с Генрихом Штольцем ни к чему. Что за птица этот атташе из германского посольства, Дэвид даже не представлял.

— Не понимаю, о чем вы говорите. Я приехал в Буэнос-Айрес передать вашим людям соображения нью-йоркских и лондонских деловых кругов относительно послевоенного восстановления Европы. Видите ли, я в вашу победу верю. А Райнеманн в решении таких вопросов может сыграть не последнюю роль.