Сначала танцующие только шаркали подошвами по утоптанной площадке, но постепенно они стали отрывать ноги от земли все выше и все чаще; создавалось впечатление, будто они пытаются перед танцем, который вот-вот должен начаться, натянуть поверхность земли, как кожу на огромном барабане, чтобы потом каждый их шаг сопровождался доносящимся изнутри грохотом и эхом.

Измученный человек подумал — и удивился, когда мысль эта не принесла ожидаемой радости, — что граница осталась позади, и преследователям не удалось его настичь. Он все еще дрожал от страшной усталости, охватившей каждую частичку его тела, и от страха, ассоциировавшегося в памяти с отзвуками погони. Он озирался по сторонам в поисках какого-нибудь укрытия, где можно было бы отдохнуть, унять дрожь тела, успокоить нервы.

Он обогнул несколько кустов и, приблизившись к дереву мапу, прислонился к стволу, внутри которого, если бы он был полым, свободно разместились бы десятка два человек. Дыхание беглеца было учащенным и прерывистым, сердце сжимали внезапные судороги. «Я удрал, — подумал он, — я удрал, но страх не исчез; они могут прийти и сюда; они всюду приходят и везде убивают».

Фиолетовый туман сумерек сгустился, и ночь надвинулась так же внезапно, как внезапно нарушает тишину разорвавшаяся граната. Разорвавшаяся граната… Он видел однажды разорвавшийся ананас, разбитый пулей на груди Мануэля Хесуса Эрнандеса. Это было в Виллемстаде, в самый полдень. Эрнандес упал на мостовую узенькой улочки, не выпуская из рук ананаса, — две пули прострелили навылет его сердце. Стоящие вокруг расступились, стараясь, чтобы их не задело тело Эрнандеса. И тогда Тапурукуара — он был в белых брюках и клетчатой рубашке — подошел ближе и третью пулю выпустил прямо в голову упавшего человека. Это было излишне — Эрнандес уже не дышал.

Точно так же, как он стоит теперь под деревом мапу, стоял он тогда на улице возле бара, укрывшегося от солнца в глубокой нише, распространяющего запах хорошо поджаренного кофе. Он прислонился к стене; ему велели так встать, когда Тапурукуара начнет стрелять, и следить, чтобы никто не выстрелил в старого индейца. Он должен был его охранять.

Но в него никто и не собирался стрелять, потому что, собственно говоря, в толпе, окружавшей Эрнандеса, падающего с прижатым к груди ананасом, он один хотел выстрелить в Тапурукуару — только он, человек, который должен был его охранять. Но он не выстрелил. Он был смел, но ему всегда не хватало чего-то большего, чем смелость. Может быть, решительности, способности принять такое стремительное и импульсивное решение, чтобы не успеть над ним задуматься, чтобы и доли секунды не осталось для оценки причин своего поступка и его последствий…