– Как мы уже обсуждали.

– Хорошо. Хорошо. – Лифт звякнул, и двери открылись. – А он… а Икс хотел увидеть меня?

– Ничего по этому поводу не говорил.

Облегченно кивнув, начальник шагнул в лифт и дождался, пока тот поднимет его к кабинету. В такую рань он оказался здесь совершенно один, так что сам сварил себе кофе и немного постоял у восточного окна, оглядывая территорию тюрьмы, заливаемую розоватым утренним светом. Ему хотелось душевного спокойствия, но предстояло слишком уж много забот, связанных с предстоящей казнью, слишком многое требовало его времени. Будет присутствовать губернатор, и одно лишь это стало причиной недели бессонных ночей. Ожидался также приезд двух сенаторов штата, министра юстиции США и двадцати девяти членов семей давно погибших жертв Икса. И все они требовали его личного внимания.

А потом была еще и пресса. Он уже отклонил сорок одну заявку на присутствие при казни, причем даже от таких влиятельных изданий и телеканалов, как «Нью-Йорк таймс» и Эн-би-си. У этих средств массовой информации имелись могущественные друзья и в штате Северная Каролина, так что давление предпринималось в любой мыслимой форме – от длинных передовиц до грубой политической силы. Тема предстоящей казни вот уже четвертый день не сходила с первых полос «Шарлоттского обозревателя»: биографические очерки, во всех подробностях расписывающие семью Икса и ее несметное состояние, подробности убийств, жизнеописания жертв… Они копались в прошлом Икса, публиковали его детские фото и снимки, на которых он был запечатлен с моделями, кинозвездами и политиками. Шумиха только нарастала. Но решение касательно средств массовой информации было прерогативой исключительно начальника тюрьмы – а значит, прерогативой Икса. И тот тоже вполне ясно высказался по этому поводу.

«Я уже продал достаточно их газет…»

Естественно, газеты будут продаваться независимо от этого. Равно как и эфирное время. Возле ворот тюрьмы начальник миновал с дюжину передвижных телевизионных станций и знал, как все это будет выглядеть в шестичасовых выпусках новостей: «Завтра на рассвете в Лейнсворте наконец-то восторжествует правосудие…»

Или примерно такое же дерьмо.

Вытащив розу из бутоньерки на лацкане, Уилсон не спеша оглядел ее под всеми углами. Как и все его розы, эта была самого лучшего сорта – наверное, самого лучшего из тех, что он когда-либо выращивал. Стоя босиком на сырой траве, в темноте, начальник тюрьмы пытался выбрать самую красивую, самую шелковистую и свежую, как утренняя роса.

«Просто умри», – подумал он, прежде чем поднести ее к носу и глубоко вдохнуть ее аромат. – Увянь и засохни поскорее, очень тебя прошу!»