— Для смеху? — не то обрадовалась, не то опечалилась Глаша.

— Факт! Совсем другие мысли у меня в голове.

— Какие?

— Никому не скажешь?

— Это я-то? — Глаша даже задохнулась. — Да я...

— Ладно, слушай... — перебил ее Степан.

Он набрал полную грудь воздуха, потом выдохнул и с отчаянной решимостью выпалил:

— Я такое хочу совершить, чтобы товарищу Ленину про меня сказали!

— Ленину! — тихо ахнула Глаша.

— Ага... — исподлобья поглядел на нее Степан. — Мол, знали мы этого Степана Барабаша. Пустячный был паренек, в драку со всеми лез, а на какое геройство пошел! Надо его в партию принять, товарищ Ленин. — Степан помолчал и угрожающе предупредил: — Только ты никому, слышишь!

Глаша часто-часто закивала головой и прижала руки к груди.

— Расскажут ему про тебя, обязательно расскажут. Ты ведь такой, Степа... ты все сможешь! И в партии будешь, я знаю!

— Ну спасибо, Глаха!..

Степан отвернулся, в груди у него стало горячо, в глазах защипало.

— Я думал, посмеешься ты надо мной, а ты... Хорошая ты очень девушка!

— Да ведь я...

Глаша чуть не крикнула: «люблю тебя!», до крови прикусила губу, не зная, как спрятать от Степана лицо, схватила бинокль, прижала его к глазам и, слизывая языком кровь с губы, торопливо говорила:

— Почему это так, Степа? В эти стеклышки смотришь — все малюсенькое, а повернешь — все рядом, как на ладони!

Она вдруг замолчала, прижала бинокль к глазам, потом шепотом сказала:

— Белые!