На плечо Заура опустилась рука имама, и после непродолжительного мысленного сопротивления он начал замедляться и наконец остановился, тяжело дыша. Имам взял его за руку и плавно вывел из толпы. Следующие пару минут они что-то спокойно обсуждали, точнее говорил имам, а Заур слушал, виновато опустив голову, и, когда они вернулись, могила была уже закопана. Заур оказался в толпе напротив меня.

– Гьа, хьанчи г|елин кхола [Ну, кажется, хватит], – спокойно объявил имам, и лопаты синхронно остановились.

Имам поднял руки в молитве, остальные последовали его примеру. Я сделал так же, понятия не имея, что надо читать. За эти несколько минут я пытался как можно более искренно пожелать Каримдину всего, что приходило мне в голову. Особенно искренне я пожелал ему оказаться в раю, если в его жизни не было ужасных проступков, потому что, как мне казалось, некоторые проступки не могут быть прощены. Глаза мои предательски периодически стреляли в сторону Заура, но за все время молитвы он на меня так и не взглянул. В завершение имам сказал пару слов о том, каким хорошим человеком был упокоившийся, что мы, продолжающие оставаться на этом свете, можем взять себе в жизненные правила некоторые из его принципов – честность, совестливость и стремление помочь каждому брату и сестре – и объявил окончание. Народ начал расходиться. Заур ушел одним из первых, а я продолжал стоять, размышляя о своем. Когда у свежей могилы осталось человек пять, я понял, что мы стоим у знакомого мне места. Несколько лет назад немногим выше был захоронен Гасан, чьей эксгумации я по своей тупости требовал, после того как пришел в себя в больнице.

Пытаясь не вызывать подозрений, я стал якобы обходить могилу и поднялся чуть выше, чтобы найти еще одно знакомое имя, и нашел. На две могилы ниже сына покоился Муртуз, и еще через две мы только что похоронили Каримдина.

Заметив первые косые взгляды в мою сторону, я решил, что и мне пора уходить. И не только с кладбища, но и из села. Пока не случилось чего-нибудь необычного, из-за чего я опять суну нос не в свои дела. Хотя, если так судить, во время второго моего приезда дела были вполне мои, а не чужие. И сейчас тоже оставались моими, ведь я все еще был в «яхь-списке». Это название придумали сотрудники ФСБ, взявшие дело об убийстве Ахмада и его сына в свои руки. Весь следующий год они довольно активно вели расследование, постоянно вызывали меня на допросы. Через год их активность снизилась, а на третий год они пригласили меня подписать документы – что-то об отсутствии претензий с моей стороны. Я подписал не глядя, потому что был рад тому, что реальный мир перестанет возвращать меня в эти события. Мне вполне хватало кошмаров.