Наступившая осень, словно в расплату за счастливые летние дни, принесла тяжелые проблемы. Деревья теряли свою последнюю осеннюю листву, когда сахарный диабет, больше года никак не дававший о себе знать, выдал серьезные осложнения на ноги, и Нина Ивановна на этот раз слегла окончательно. Случилось то, чего Светлана подспудно ждала и из-за чего, уезжая с Пашей, не хотела оставлять родителей одних. Теперь к хлопотам с Артемом добавились почти ежедневные посещения матери. Московские врачи, к которым Паша возил тещу, лишь разводили руками, ссылаясь на слишком запущенную форму болезни, и их рекомендации мало чем отличались от лечения в местной больнице.

Нина Ивановна умерла в конце декабря, и это был первый Новый год, который супруги провели в тишине, не приглашая друзей и не отправляясь в гости сами. По настоянию Светы Паша съездил за Славиком, чтобы не оставлять его в опустевшем доме одного. Паша думал, что после смерти жены Славик, всегда охочий до выпивки, начнет топить свое горе в водке, но тот, вопреки ожиданиям, даже за новогодним столом наотрез отказался от спиртного, сидел молчаливый, не реагируя на попытки зятя хоть как-то его разговорить, и лишь время от времени произносил одну фразу, очевидно, выражавшую главную мысль, с которой он жил все последние дни: «Ну вот, Нина ушла, пора и мне собираться. Негоже ей там одной, всю жизнь ведь вместе, а теперь что ж?» Когда он повторил эту мантру в третий раз за вечер, Света, которая со дня похорон старательно держала себя в руках, хваталась за любую работу по дому, способную отвлечь от мыслей о матери, наконец не выдержала. Вскочив из-за стола и больше не сдерживая слез, она накричала на отца, начав с его многолетнего пьяного безделья и закончив жесткими упреками за желание «уйти за Ниной», и, давясь рыданиями, убежала в комнату Артема. Славик, похожий на безвинно побитую собаку, сидел растерянный, сокрушенно приговаривая: «Чего я-то?.. Я ж это так, про себя… все одно – обуза теперь…» Провожая глазами Пашу, направившегося вслед за Светой, чтобы ее успокоить, Славик остановил его вопросом:

– Слышь, Паш, такси-то, небось, и сейчас вызвать можно? Вызвал бы, а? Поеду я, чего уж… А Светику скажи, что я… нет, ничего не говори. Я сам. Потом.

– Не дури, дядь Слав, – устало ответил Паша. – Сиди вон, смотри телевизор.

Он скрылся в детской, бесшумно прикрыв за собой дверь, и Славик остался одиноко сидеть на диване, мокрыми от слез глазами глядя на окно, за которым вспыхивали разноцветные зарницы и громыхали взрывы петард.

…Переезжать к дочери Славик отказался наотрез, проявив упорство, никогда ранее за ним не замечаемое. Не слушая Светиных возражений, он заявлял, что последние пятнадцать лет сидел на шее у жены и садиться теперь на шею дочери не намерен. Тогда Света купила ему одну из первых моделей мобильных телефонов, только появившихся в продаже и стоивших безумных денег, и строго-настрого приказала держать аппарат всегда рядом и никогда не выключать. Судьба отца, оставшегося в одиночестве в пустом доме и не отягощенного никакими болезнями, кроме излишней тяги к спиртному, почему-то тревожила ее не меньше, чем судьба матери, серьезно болевшей последние десять лет жизни.