Вскоре мы миновали городскую стену, и даже самые слабые огни остались позади – уж не знаю, как Харрису удавалось править коляской, не съезжая с дороги.

Девятипалый, словно полной темноты ему было недостаточно, задернул шторки на окнах. Через секунду он чиркнул спичкой, и золотистая вспышка осветила ту малую часть пространства в коляске, которое оставалось свободным. Мне казалось, что мы сидим, скрючившись, в крошечной земляной норе.

Макгрей зажег сигарету, которая вскоре осталась единственным источником света, и лукаво посмотрел на Кэролайн.

– Вы им солгали, мамзель, – заявил он самым тихим шепотом, на какой был способен.

Она вздернула нос.

– Разумеется, солгала!

– Как и ты, – сообщил я Макгрею.

Он фыркнул:

– Ох, ты сам хорош! Три проклятых раза соврал, Перси, я все видел!

– Три? – переспросила Кэролайн. – Который я пропустила?

– Для начала скажите, – сменил тему я, – где у вас спрятан портрет? Он явно не в Эдинбурге.

На ее лице проступил румянец.

– Он у вас с собой? – спросил Макгрей, подавшись вперед, словно опасался, что Харрис услышит его сквозь стену коляски.

Кэролайн недовольно крякнула и сунула клетку с сорокой Макгрею.

– Отвернитесь, – приказала она. – Оба.

Я повиновался – скорее, чтобы скрыть смущение. Она зашуршала юбками, и я чуть было не принялся нервно насвистывать «Филлис – вся моя отрада»[20]. Краем глаза я заметил, что Макгрей самым непристойным образом подглядывает – в надежде увидеть щиколотки Кэролайн. Я незаметно пнул его.

– Все, – наконец сказала она.

Макгрей зажег еще одну спичку, едва управившись с этой задачей из-за того, что у него в руках была птичья клетка, и поднес огонь к белому носовому платку, который разворачивала Кэролайн.