«Чего он тянет? — размышлял Вашко. — Который сегодня день? Пятый? Шестой?…» В понедельник объявили приказ о присвоении «полковника». Торжественно вручили папаху и новенькие погоны. Отчего-то на лицах сослуживцев и подчиненных не было и тени улыбки, многие старались отвести глаза. Ну да, сказал, что думал… Назвал министра мудаком. Сказал, что и участковым он был таким же умным, как его задница. А еще усомнился в целесообразности слияния КГБ и МВД. Поведал, понимаешь, — будто они сами этого не знали, — что одни, мол, ловят бандитов и насильников, а что ловят другие — ему не интересно, но он точно знает, что ловят они что-то совершенно иное, и это «иное» ему, Вашко, совсем без надобности. Конечно, он понимает, что от слияния служб десяток генералов получит повышение, прибавки к жалованиям, номенклатурные дачи и так далее. Но ему, то есть Вашко, до этого как до лампочки, как до суверенной Украины, и дерьмовые демократы, как, впрочем, и дерьмовые коммунисты, думали о чем угодно, но только не о том, как бороться с грабителями…

Легко, что и говорить, избавились от него. Он еще пытался добиться приема у генерала — не принял. Обычно милая мордашка секретарши скукожилась и стала походить на полувыжатый лимон: «На совещании. Потом в «Белый дом». Сказал, что сегодня не будет…»

По привычке зашел в отдел, хотя не знал, о чем будет говорить с ребятами. Они старались избегать не только разговоров, но даже взглядов — все время отводили глаза. Родной кабинет со старомодным столом, любимым изрядно вытертым креслом и ворохом бумаг на подоконнике показался чужим и неуютным.

Неожиданного во всем этом было мало. Вечером домой заглянул один Женька. Его, Вашко, находка, его отдушина — сам нашел, перевел в отдел, выпестовал. Майорский китель сидел на нем безобразно. Сразу видно: уголовный розыск ходит в штатском. И вообще, для чего он напялил его именно в этот вечер? Что хотел сказать? Водка, которую он припер в кармане, показалась теплой и горчила сверх меры. Разговор не клеился — рассуждать о погоде не хотелось, а любая другая тема неминуемо приводила к службе, к которой Иосиф Вашко с самого утра не имел никакого отношения.

— Сорок восемь, сорок девять… — Коробок, поднятый с пола, снова начал кувыркаться по зелени сукна.

«И это тот самый Женька? — задался вопросом Вашко. — Мой Лапочкин, который говорил «дожить» вместо «класть» с жутким рязанским прононсом… Тот, который через каких-нибудь два месяца после начала службы бесцеремонно оттолкнул шефа в сторону и, гнусно раскачиваясь из стороны в сторону, виляя задом, медленно пошел на беглого зека, вооруженного неизвестно чем, — в сводках об этом не было ни слова — и взял его… Взял, вывернув за спину руку с пистолетом… И Женька тоже! — К горлу подкатил горький ком, веки предательски часто заморгали, но остались, как прежде, сухими. Хоть бы вякнули чего на прощание напутственное: «Сто лет жить и двести ползать! С пенсией, старик, обращайся поэкономней — лучше в десятый раз жениться, чем все спускать в аптеках…»