—
Предположение Сушности Тимур отмел сразу, Ника не колется, он бы заметил. Значит, плакала. Точно, плакала, вон и нос красный, и веки припухли.
— Что случилось?
— Где?
— У тебя.
— А с чего ты взял, что у меня что-то случилось? — Ника небрежно поправила челку. — У меня все хорошо. Просто замечательно!
— Все хорошо, прекрасная маркиза, за исключеньем пустяка?
— Примерно так, — наконец-то она улыбнулась. — Зачем ты приехал?
— Вот, — Тимур протянул конверт, — забери.
— А если не заберу? Мне они ни к чему, все равно недолго уже осталось. — Ника всхлипнула, потом еще раз, а потом заревела во весь голос.
— Я вообще не понимаю, что им всем от меня надо! Почему они не оставляют меня в покое? Почему именно теперь появились, а не раньше? Почему вообще появились? — Доминика уже не плакала, только моргала часто-часто и периодически терла глаза ладонью. Только бы снова не разрыдалась. — Ну почему?
— Не знаю.
— И я не знаю. Я вообще ничего не знаю. Поехали к тебе?
— Поехали. Собирайся.
Собиралась она долго, бродила по квартире, хватаясь то за одну вещь, то за другую, словно никак не могла решить, что же брать с собой: шорты или юбку, помаду или крем. Впрочем, в разных женских штучках Тимур не слишком-то разбирался, и в блестящем тюбике, который Ника зачем-то сунула ему в руку, вполне могла оказаться не помада, а какой-нибудь тоник, тальк, сыворотка или вообще духи. В конце концов, Салаватов не выдержал.
— Все, — объявил он, — идем. Если что-то забыла, потом приедем.
— Точно?
— Точнее не бывает. Пошли, а то под дождь попадем, видишь, какое небо?
Зря он спрашивал, теперь Доминика замерла перед окном, устремив взгляд в окно. Небо, затянутое серо-черными, похожими на рваное тряпье, тучами, являло собой грозное зрелище.