Тимур

Разговор оставил в душе странный осадок, словно нарушил тонкую корочку на старой ране, под корочкой боль и гной, их нужно спустить, иначе рана никогда не заживет, но трогать страшно: любое прикосновение причиняет больше боли, нежели облегчения.

И ушел Салаватов не из-за жары: в конечном итоге, на улице было не прохладнее, ушел, чтобы не отвечать на возможные вопросы Никы. Проклятье. Кто в современном мире верит в проклятья? Нынче принято верить в генетику, в то, что можно скрестить паука и козу, или картошку и морскую медузу. В микробиологию, вирусы, космос, торжество науки над здравым смыслом, но никак не в проклятья. Проклятия ушли вместе с кострами инквизиции, ведьмами, крестоносцами и разбойничьими кладами, сгинули, уступив свое место атомам, лазерам и биодобавкам. Еще не известно, что хуже.

Дождь, начавшийся днем, не думал прекращаться. Вчерашняя гроза лишь слегка очистила город от грязи, но утром все вернулось на круги своя: слишком мало воды для такого большого города. Мелкие горячие капли разбивались об асфальт. В городе дождь пах не свежестью, лесом и небом, а все той же пылью. Обидно, но Тимур все равно вышел на улицу. Уж лучше такой дождь, чем вообще никакого. Единственная радость — дышать стало легче, да и думалось в дождь лучше.

Ника настаивала на поездке на остров, а Тимуру ехать не хотелось. И не просто не хотелось, все его естество протестовало, все чувства кричали о том, что добром эта поездка не обернется. Умершая мама, наследство, добрый брат… Такое в индийском кино случается, а не в жизни. В жизни брат со спокойной душой забирает наследство себе, а не разыскивает сестру, которую до этого в глаза не видел. В родственную любовь Салаватов не верил, да и в любовь в принципе. По-хорошему следовало бы отпустить Нику, пусть чего хочет, то и делает, она уже взрослая и за свои поступки сама отвечает. Однако, как ты ее отпустишь одну, без присмотра? И этот кладоискатель…

Выпитое пиво сказывалось легким шумом в голове, на который Салаватов старался не обращать внимания.

Итак, ехать или не ехать?

— Ну-ну, давай, думай, принц Датский. Быть или не быть, что благородней духом… — Сущность, как обычно, была полна ехидства и презрения ко всем окружающим. — Вон, гляди, за тобой уж Офелия явилась, сейчас домой звать станут.

Ника, которая ну совершенно не походила на нежную, трепетную Шекспировскую Офелию, села рядом на лавку. Чего ей надо? Дома посидеть не могла, нигде от нее покоя нету. Раздражение пришло и ушло, а Ника-Офелия осталась. На волосах, на коже, на вытянутой под дождь ладошке блестят мелкие капли, будто прозрачный бисер рассыпали. Набрав полную ладошку капель-бисеринок, Ника подбросила их вверх, и затрясла рукой, точно кошка, ненароком вступившая в лужу. На личике застыло типично кошачье недоумевающе-обиженное выражение.