— Я к вашим услугам, мадам. Или мадемуазель?

— Мадемуазель. — Она слегка порозовела. — Понимаете, дело в том… Мне сложно объяснить, но… Юзеф и я.

— Это он вас попросил?

— Да.

— Почему?

— Он полагал, что ваше присутствие, оно, как бы, излишне… Что, если вы уедете, то пани Наталья согласится выйти за него замуж. Он считал, что вы мешаете.

— Ей вы тоже показывались?

— Да. Юзеф, он подобрал мне платье, и научил, что говорить. Но я всего-то пару раз и появилась! Я никому не причинила вреда, я… — Она все-таки разразилась слезами и сразу стала некрасивой, словно дешевая побрякушка, с которой стерлась позолота и вылезло истинное нутро. Фарфоровым пастушкам нельзя плакать.

Аполлон Бенедиктович утешать женщин не умел да и не любил, посему просто сидел, дожидаясь, когда же потоки слез иссякнут. Раздражения или злости не было, только жалость и еще, пожалуй, легкая брезгливость, но скорее к Охимчику, чем к этой несчастной влюбленной дурочке. У нее должна имеется веская причина для визита, если Диана решилась явиться сюда, рискуя собственной свободой.

Наконец, она успокоилась, промокнула платочком покрасневшие глаза, тоненько вздохнула и заявила.