— А эту женщину вы помните? — спросила Ксения, протягивая фотографию Кирсановой. — Её приводил?

— Тю, — воскликнула консьержка, — какая же это женщина? Это девочка совсем, а тот, о ком вы спрашиваете, он, видать, постарше любил.

— Вот так? — кивнула Ксения. — Значит её вы не видели?

Консьержка фыркнула.

— Вечно вы, молодежь, торопитесь, — посетовала она, — куда-то все бежите, а бежать не надо, надо рассудительно все делать. Видела я эту девочку, только не с Верховским, одна она приходила и только один раз, восьмого числа.

— Не путаете? — спросила Ксения. — Точно только восьмого?

— Ничего я не путаю, — обиделась консьержка. — Я что, молодежь, чтобы путать? Я советский человек, с маленькой пенсией, мы не путаем.

— Ясно, — кивнула Ксения, — а она заходила в квартиру, может, у неё ключи были?

— Вот хорошо, что вы про ключи спросили, — заявила консьержка, — с ключами какая-то непонятная ситуация произошла. — Ученый этот, дня за два до того, как сюда эта девочка пришла, попросил слесаря нашего Матвея Сергеевича сменить все замки в квартире.

— Понятно, — кивнула Ксения.

— Ну, Сергеевич чего, — продолжала консьержка, — замки сменил, а тут, нате вам, как раз восьмого числа, является сюда девица, расфуфыренная вся и таким холодным голосом говорит: «Я в пятую квартиру». Ну женщины-то здесь бывали, я поэтому вначале внимания не обратила, а тут слышу звенит чем-то. Я шасть, посмотрела, а она ключи подбирает. Я её гнать отсюда, а она на меня как зыркнет, и не говорит ни слова. Ну я человек-то советской выучки, я ей, мол, сейчас милицию вызову, а тут как раз и девочка эта пришла и своим ключом дверь открыла, и они туда вместе прошли, в квартиру, значит. Она, девочка, мне говорит, что это, мол, подруга моя, вот, значит, как, а уж потом я узнала, что девочку эту убили. Такая молоденькая была.

— Ясно, — сказала Ксения. — А не запомнили, как девица эта выглядела?

Консьержка задумалась.

— Значит, так, — начала она, — кость белая, на лице ни кровинки. Волосы под капюшон убраны, цвет не могу сказать, взгляд дурной, ну точно приведение.

Под это определение могла подходить любая, естественно, кроме Александры Рыковой. Грустная ирония, тебя исключают из списка, потому что ты мертва.

— А узнать по фотографии не сможете? — спросила Ксения. Консьержка покачала головой.

— Я не буду врать, — сказала она, — было темно.

— А Верховский? — спросила Ксения. — Верховский приходил в этот вечер?

— Нет, — ответила консьержка, — его я тогда не видела, да и потом тоже его не было, а что, девица эта замешана в убийстве, да?