— Что с тобой случилось? — шепнул он Берни.

— Сюда приехал психиатр, он беседует с людьми, которые были в Сан-Педро. Сказал, что я асоциальный психопат.

Винсенте криво усмехнулся:

— Это доказывает то, что я всегда говорил: ты хороший человек, пусть и большевик. Когда кто-нибудь из этих людей объявит тебя нормальным, будешь беспокоиться. Ты пропустил ужин.

— Ничего, переживу, — сказал Берни.

Ему следовало хорошо выспаться, чтобы утром были силы для работы. Ужасный рис, которым кормили заключенных, явно сметали с пола вместе с песчаной пылью на каком-то складе в Валенсии, но, чтобы работать, нужно было съедать все.

Берни прокрутил в голове слова Августина. Они оставались загадкой. Лучшие времена? В Испании грядут политические перемены? Комендант рассказывал, что Франко встречался с Гитлером и скоро Испания вступит в войну, но они ничего не знали о том, что на самом деле происходит за оградой лагеря.

Аранда вышел из своего барака. В руке он держал стек, которым похлопывал себя по ноге. Комендант улыбался, и узники немного расслабились. Вскочив на платформу, он начал чистым резким голосом выкрикивать имена.

Перекличка заняла полчаса, заключенные, одеревенев, стояли навытяжку. Ближе к концу поверки в нескольких рядах от Берни кто-то упал. Стоявшие рядом нагнулись поднять беднягу.

— Оставьте его! — крикнул Аранда. — Смотреть вперед.

В конце комендант вскинул руку в фашистском приветствии и провозгласил:

– ¡Arriba España!

В первые дни заключения Берни в монастыре Сан-Педро многие узники отказывались отвечать, но, после того как нескольких застрелили, они покорились, и теперь прозвучал глухой нестройный ответ. Берни подсказал своим товарищам по несчастью английское слово, звучавшее похоже на «arriba», и многие в качестве отзыва говорили: «Grieve España» — «Печалься, Испания».

Заключенных распустили. Упавшего мужчину подняли и унесли в барак. Это был один из поляков. Он едва мог двигаться. За оградой из колючей проволоки стояла плохо различимая в сумерках фигура в длинном черном балахоне.

— Отец Эдуардо, — пробормотал Винсенте, — пришел за добычей.

Молодой священник вошел в лагерные ворота и направился к польскому бараку. Подол его длинной сутаны поднимал с земли маленькие пыльные вихри.

— Явился проверить, не удастся ли ему запугать адом еще одного твердого атеиста, чтобы тот принял перед смертью последнее причастие.

Винсенте был левым республиканцем, членом партии Асаньи. Он работал адвокатом в Мадриде, за небольшую плату помогал беднякам, пока не вступил в милицию в 1936-м.

— Это чистый романтизм, — сказал он Берни. — Я уже был слишком стар. Но даже рациональные испанцы, вроде меня, в душе романтики.