— Корней!

— Он довел!

— Нет! Вы сами, друг перед дружкой себя довели. — Костя взял со стола пистолет, сунул в карман.

— Две пушки Ленечка с Одесситом унесли, — подсказал кто-то.

— Карету я сюда пришлю. — Костя взглянул на лежавшего отца Митрия, на его мертво торчащую бороду. — Сукины дети! — Он вздохнул тяжело и повысил голос: — Кузя! Ты где, убивец? Пойдем в тюрьму, завтра адвоката тебе приставим. — Костя Воронцов оглянулся, разыскивая Кузю, которому Сипатый положил в карман деньги, а Корней вложил в руку пистолет.

— Я его только видел вроде. Неужели сбежал, паршивец?

— Кузя. — Емельян шагнул к противоположному концу стола, где сидел Кузя, положив лохматую голову на тарелку. — Нажрался мальчонка.

Емельян хлопнул его по плечу, и «мальчонка» завалился на бок и упал со стула. Уже все понимая, Костя подбежал, нагнулся, на сатиновой грязной рубашке, пропечатывая ребра, расползлось и уже подсыхало черное пятно.

— В сердце…

— Ленечка…

— За Сипатого, — сказал Емельян.

— Да? — Костя побледнел, губы его, обычно пухлые, истончились и стали серыми. — Значит, месть? Воровской закон? А деньги где? Ищи деньги, падла! — Он влепил Емельяну пощечину.

Здоровенный мужик от такой пустяковины даже головой не тряхнул, опустился на колени и послушно обыскал труп. Денег, конечно, не было.

— За несколько дареных червонцев… товарища своего… Люди! — Костя Воронцов приподнялся на носки, глянул на всех сверху, по-птичьи склонив голову и бормоча: — Мальчишка на волю вышел третьего дня, — шагнул за порог.

Иван Мелентьев уже второй час толкался у Павелецкого вокзала, с безнадежной тоской поглядывая в черную глотку переулка, которая проглотила Костю и Дашу. Кучер, который их вез, проследил до этого места, а дальше идти поостерегся.

Мелентьев прогуливался вдоль серого массивного здания и поначалу распугивал проституток и блатную шушеру. Вскоре местная публика поняла, что Иваныч, так звали Мелентьева среди блатняжек, явился не по их душу, осмелела и приблизилась.

— Иван Иванович, может, надо чего? — робко спросила тонконогая девчонка, подталкиваемая в спину сутенером. — Мы для вас с превеликим удовольствием…

Мелентьев даже не расслышал, расхаживал от угла до угла широкими шагами, заложив руки за спину. Когда он удалялся от «черной глотки», то загадывал: «Если сейчас пойду назад и Костя не появится, иду в трактирчик на рынке. Там они, больше негде, Корней мой выкормыш, я в ответе». Старый сыщик шагал обратно, и Воронцов не появлялся. «Три раза туда и обратно и иду», — уговаривал Мелентьев себя и продолжал расхаживать. Он всегда считал затею Воронцова безумием. «Ты бы еще зимой в лес голодных волков отправился манной кашей подкармливать, — в пылу спора сказал утром Мелентьев. — Дилетанты, агитаторы, идеалисты, сосунки».