А Костя Воронцов передыху не давал:

— Корней за дверь, а вы, лопухи, эти «куклы» бумажные делить начинаете! Картина! Эх, одним глазком взглянуть бы! Ребята! — Он растолкал всех, отпихивая ножи, словно картонные, однако порезался и, по-детски посасывая ладошку, подошел к столу. — Вы деньги поделите, а потом я для вашей потехи удавлюсь. Посмешим друг друга вволю, жизнь коротка!

— Истину говорит! — перекрывая гвалт, заявил отец Митрий, стоя в дверях.

Корней, прижимая к груди портфель, попятился, пачка червонцев вывалилась на пол. Ее подхватили, цепкие пальцы рванули обертку, раздался стон, будто все до сей минуты происходящее забавой было, а вот беда пришла.

Бумагу, ровно резанную бумагу сжимали перед своими лицами люди и не могли насмотреться. И ведь деньги те своими никто не считал, о дележе разговор окончился, заберет Корней казну воровскую назад, и баста. Так горе-то в чем? В чем горе, спрашивается? Нет, не было и не будет! И уймись!

Нет, стон перешел в рычание, стая развернулась на Корнея. Он швырнул портфель, спокойно поднял пистолет и тихо, отчетливо сказал:

— По местам, сявки, — не поворачиваясь, шагнул к двери и попал в объятия отца Митрия.

Только Костя Воронцов понял, стараясь успеть, перелетел через стол. Уже в воздухе Костя услышал выстрел, когда опустился на пол, отец Митрий валился на него тяжело и безвольно. Хлопнула задняя дверь, только тогда уголовники опомнились, в вихре замысловатого мата, отпихивая друг друга, они бросились за Корнеем.

— Даша, подмоги. — Костя не мог удержать шестипудовое тело.

Подскочил Емельян, Даша подхватила ноги, уложили в углу на диван, хотя по розовой пене на бороде и усах видели: поздно.

Костя Воронцов кивнул, сказал про себя невнятное, сел за чистый угол стола, подвинул почти нетронутое блюдо с холодцом, налил два бокала квасу и позвал:

— Дарья, садись.

Хлопали двери, бесцельно метались люди, где-то в углу дрались. Руки у Даши дрожали так, что она не могла до рта донести.

— Водки, — хрипло сказала она. — Ну, я тут кого запомнила, посчитаемся.

Костя налил граненую рюмку, графин отставил.

— А сами? — спросил наблюдавший за ними Емельян. Смотрел без лести и подобострастия, с уважением.

— Я же на работе, Акимов, — ответил Костя. — Ты ребят кликни, хватит в горелки играть, разговор имеется. И чего там дерутся без дела уже минуты три, — он аккуратно намазал большой кусок холодца горчицей, — а оба на ногах, будто бабы. Деловые, обсмеешься на вас.

— Вот такие дела, граждане, — сказал Костя, когда вернувшихся снова усадили за стол. — Войско ваше сильно поубавилось, что не свидетельствует о большой смелости. Приезжих, вижу, нет, Чувакина, Смелкова…