— Чтобы Корень сто тысяч отдал, да ни в жизнь, — прошептала Даша.

— Брось, Корень!

— Не отпустим!

— Сход уважай! — раздались голоса, притихли, стали трезвее, звякнула отодвигаемая посуда.

— Где сход? Кого уважать? Кто не пустит? — Корень оглянулся, он явно ломал комедию, уходить не собирался. — Сначала вы за той падалью бросились. — Он кивнул на дверь. — Потом и того хуже. — Корень повел глазами на Воронцова. — А вы знаете, за кем он сюда явился? За мной. Уголовке на вас на всех… Я им нужен. Стреляй, сказал он. Ясное дело, Корней стреляет, а все в стороне. Они одного парня мне уже подсунули, подмел я его. Савелий, Леха-маленький, было дело?

— Было, я и определил, — пискнул старик.

— Было, — рыгнул Леха. — Схоронили.

— Значит, Корнея они в горячей крови утопят и под вышку подведут, а вас метелкой, как окурки с пола. Невиновные вы… Ну кто за кражоночку, другой за скупочку получит мелочишку на бедность, иные же, неразумные, встанут на светлый путь.

— Брось, Корней, — перебил неожиданно лобастый мужик средних лет, одетый чисто, по-городскому. — Ты голова, не скажу, но людишек забижать ни к чему.

— Извини, Емельян, — Корней согласно кивнул, — с сердца я, бывает. Как мальчишечка, в него плюнули, а он в ответ шибче. Бывайте, люди. Удачи. — Он поклонился на стороны и шагнул к двери.

— Стой, Корней, сход не отпускает тебя. — Емельян, подбадриваемый репликами присутствующих, поднялся. — Люди выбрали, уважай нас.

Корней стоял в своем строгом английском костюме, с офицерской выправкой, мял в руках белоснежный носовой платок и поглядывал из-под тяжелых век грустно и осуждающе. Далеко не бесталанный он был человек, безусловно.

Только вздернутые на нервы водкой и кровью люди притихли, смотрели на Корнея с надеждой, словно дети малые на отца, который собрался бросить их. Паузу он выдержал до предела, когда струна напряжения готова была лопнуть, сказал:

— Подойди, Емельян.

Того поднесли Корнею чуть ли не на руках и отхлынули, оставили одних.

— Я тебя уважаю, и ты меня пойми, — тихо сказал Корней. — Здесь, считай, сорок душ, каждый меня в личность запомнил. Уголовка на хвост наступит им, хоть одна сука найдется?

Емельян переступил с ноги на ногу, кивнул и согласился:

— Непременно отыщется.

— И этот, — Корней чуть заметно повел бровью в сторону Воронцова, — теперь по моему следу бросится, всю свору спустит. Они своих не прощают, сам знаешь.

Емельян посмотрел на воров, на милиционера и девчонку, стиснутых охраной, вновь перевел взгляд на застолье. «Один? — подумал он. — Святая простота ты, Корней. Да за твою душу свой грошовый срок поменять тут с десяток отыщется».