— Ты, Дмитрий Степанович, сан принимал. — Корней взял его под руку, повел к дверям. — Иди с богом, ни к чему тебе быть свидетелем людской мерзопакостности. — Вывел за порог и добавил громче: — Посветите на дворе, как бы не споткнулся благочестивый.

Костя видел, как отца Митрия вывели, Корней вернулся мгновенно, за столом снова выпивали, и ему то было на руку.

— Я не дамся, не дамся, — шептала Даша. — Не жизни жалко, такого конца не хочу, мужик ты или нет?

У Кости от напряжения почему-то свело скулы, как заклинило, и говорить он не мог. Обидно, Даша посчитает его трусом, сторонне думал Воронцов, вглядываясь в лица, ища выхода, единственного возможного решения. Может, перепьются и пробьемся? Он прикинул расстояние от двери, шевельнул плечом жирную тушу привалившегося слева Кабана. Тот мгновенно схватил огромной вонючей ладонью Костю за лицо:

— Не дыши, грязь!

Зала обвалилась хохотом и визгом, едко обожгло Косте сухие губы, челюсти разомкнулись, он понял, что сможет говорить, а от запаха и омерзения в голове неожиданно стало чисто и ясно. Однажды, когда его контузило и врач приводил его в себя нашатырем, Костя уже испытал такое чувство: то ли проснулся, то ли с того света шагнул назад, в жизнь. Он спокойно оглядел окружающих, серые лица и оловянные глаза. Вспомнился Коля Сынок, глаза ясные, голубые, до краев наполненные страхом. «Корнея не провести, не губите людей, назад не пойду», — говорил Коля в ту ночь. Воронцов с Мелентьевым парня уговорили. И он пошел. Костя как сейчас помнит его тонкую изящную фигуру, мелькнувшую под фонарем и растаявшую в темноте, затем оттуда запоздало донесся его звонкий смех. Долго Воронцов не мог понять, что означал и что напоминал смех смелого и по-русски бесшабашного парня, сейчас сообразил: так смеется Даша Латышева, знаменитая Паненка.

Сейчас она не смеялась, щурясь, словно кошка на свету, поглядывала на мужчин с ненавистью. Костю она забыла, парень оказался, как все они, пустой. «Мужики, мужики, — думала Даша, — кто вам поверит либо пожалеет, тот и дня не проживет. Поодиночке из любого из вас кружева наплету, а когда вы стадом, водкой и кровью смазаны, как ухватиться?»

Костя не находил решения, знал, тут оно, а что именно в руки взять, не находил. С момента убийства Сипатого прошло минут пять, не более. Корней уже за створку поводка держится, сейчас крикнет: «Ату! Фас!» Будет поздно, необходимо опередить.

— Время, дети! Мне пора, — четко сказал Корней, и Костя Воронцов опоздал. — Вот ваши деньги. — Он собрал со стола червонцы, брошенные в начале вечера Сипатым и его подручными, сунул их в карман, а пачки червонцев, вывалившиеся из портфеля, подвинул к центру. — Забирайте, делите, я вам не Сипатый. Будете делить — глотки друг другу не перервите, сявки.