Мама обхватывает его руками сзади и поглаживает, будто успокаивая ребенка.

– Я знаю, это прорыв, да? Детектив Оуэнс сказал, что есть бумажный след к огромным суммам денег на разных оффшорных счетах, которые можно отследить обратно к нашему счету. Ну, скорее, цифровой след.

– Сколько денег?

– Он не сказал.

– И ты не давала ему деньги? Это не один из твоих подарков?

– Ха-ха, Джейк, – сухо говорит мама.

– Я серьезно.

– Нет, конечно, я не давала ему никаких чертовых денег. Я его ненавижу.

Папа кивает, но не смотрит на нее. Мама вглядывается в него, пытаясь перехватить его взгляд, пытаясь прочитать его. Она была хороша в этом. Она говорила, что знает каждую его мысль, а потом шутила, что это несложно, так как он думал только о еде или о спорте. Я думаю, в эти дни у него намного больше всего на уме.

– Тебе, должно быть, сложно осознать это предательство. Это огромный шок, – говорит она.

– Нет, не в этом дело. Ну, да, да, очевидно. Но… – папа качает головой. Он кажется растерянным.

– Я имею в виду, это еще и облегчение, верно? Теперь, когда мы нашли того, кто это сделал, дети в безопасности, – мама почти кричит. Я вижу ее лицо сбоку. Она выглядит напряженной, взбешенной. Потом ее лицо будто оседает, и она начинает плакать. Это ее фишка – она ведет себя агрессивно и жестко за мгновение до того, как показывает свою ранимость. Я думаю, ей нужно выпить какой-нибудь вечерней примулы или еще чего.

– Я тоже раздавлена, – признает она. – Я несколько месяцев знала, что Патрик мерзкий, подлый преступник, но я никогда не думала, что он способен навредить нашей дочери – ребенку, которого он знал с рождения. Наверное, это самонадеянно с моей стороны, ведь он убил ребенка Тома своей жадностью и небрежностью, поэтому планирование похищения – не такой уж скачок.

Какого хрена? Патрик кого-то убил? Ребенка? Мама продолжает:

– Он вызывает у меня отвращение. Ты видел ее, Джейк. Ты видел, в каком она была состоянии.

– Знаю, знаю, – папа выглядит так, словно сейчас опять заплачет. Он был эмоционально раздавлен с момента моего похищения. Они оба такие, но мама сильнее старается держаться, будто она не хочет меня беспокоить. Папа же все время провожает меня травмированным, испуганным, скорбным взглядом. Мне бы хотелось, чтобы он этого не делал. Мне и без того тяжело справляться с моим собственным дерьмом. Папа поворачивается к маме и притягивает ее к своей груди. Она как будто обмякает в его руках. Я вздрагиваю. Я имею в виду, ведь я теперь дома, верно? В безопасности. Но да, мама права – я была в плохом состоянии. Абсолютно дерьмовом. Во много, много раз хуже ужасного. Я потираю свой живот. Я чувствую себя опустошенной. После, ну, сами знаете. Я даже не была уверена, хочу ли его. Вероятно, не хотела. Тогда почему мне так грустно? Я должна чувствовать облегчение, да? Что мне не пришлось принимать решение. Врач сказал, что я все еще смогу, знаете, в будущем, когда буду старше и в отношениях. Так что это хорошо. Только все это не ощущается хорошо. Не совсем. Мне очень, очень грустно. Я пытаюсь не думать о произошедшем слишком много. Это, наверное, к лучшему. Но даже пусть я не пытаюсь что-либо вспоминать, отрывки продолжают всплывать в памяти. Ничего связного – типа, просто вспышки звука или запахи. Воспоминания душат, оглушают меня. Типа, я все еще чувствую кляп во рту, раздирающий мне губы, ощущаю текстуру ткани и все хочу ее выплюнуть. И запах влажного, заплесневелого матраса цепляется к моим ноздрям, нагоняя слабость и тошноту. Парфюм той женщины зависает у моих волос. Я имею в виду, это невозможно. Парфюм не передается от человека к человеку, и даже если бы это могло случиться, с тех пор я мыла голову раз пять. Но запах не уходит.