А мисс Каббидж сидела ввечеру на балконе, совсем одна, дожидаясь, чтобы папеньку ее сделали баронетом. Она была в вечернем платье с глубоким декольте, в шляпке и в дорожных сапогах; ведь она только что позировала художнику для портрета, и ни сама она, ни художник в таком неожиданном сочетании ничего странного не усматривали. Она не услышала грохота золотой драконьей чешуи; среди многоцветья лондонских огней она не заметила две крохотные алые искры драконьих глаз. Внезапно дракон приподнял голову над балконом – всполохом золотого пламени; в тот миг никто не распознал бы в нем желтого дракона, ведь его сверкающая чешуя отражала красоту, в которую Лондон облекается лишь вечерами и ночами. Мисс Каббидж вскрикнула – но не затем, чтобы призвать рыцаря: она ведать не ведала, к какому рыцарю обратиться за помощью, да и не догадывалась, где искать драконоборцев давних романтических дней, и что за могучую дичь они преследуют и что за войны ведут; возможно, они слишком заняты, вооружаясь к Армагеддону.

Дракон подхватил мисс Каббидж с балкона папенькиного особняка на площади Принца Уэльского – балкона, выкрашенного темно-зеленой краской, что с каждым годом становилась все чернее, – и распростер бряцающие крыла, и Лондон исчез бесследно, точно устаревшая мода. Исчезла и Англия со всеми ее дымными фабриками, и круглый материальный мир, что, тихо гудя, вращается вокруг солнца, спасаясь от докучного преследователя-времени, и вот наконец показались земли Романтики, древние и неизменные, протянувшиеся вдоль побережья мистических морей.

Прежде вы и представить себе не могли, чтобы мисс Каббидж рассеянно поглаживала одной рукою златую голову какого-нибудь дракона из песни, а другой перебирала жемчужины, добытые в заповедных морских пучинах! Ей подносили доверху наполненные жемчугом гигантские раковины моллюска-абалона, ей дарили изумруды, – а она вплетала сверкающие камни в пряди длинных черных волос; ей низали сапфиры для украшения плаща – так расстарались для нее сказочные принцы и мифические эльфы и гномы. Она жила – и при этом уже стала частью стародавнего прошлого и тех священных преданий, которые рассказывают няни, когда все их подопечные хорошо себя ведут, и настал вечер, и пылает огонь в очаге, и тихое шуршание снежинок в окне – точно крадущаяся поступь жутких тварей в вековых зачарованных лесах. Если поначалу она и скучала по пикантным сплетням светского круга, то исконная всеобъемлющая песнь мистического моря, в которой звучала мудрость фаэри, сперва утишила ее, а затем и утешила. Она позабыла даже рекламу пилюль, столь драгоценных для Англии; позабыла и политический жаргон, и все то, о чем говорить принято и о чем не принято, и поневоле довольствовалась тем, что провожала глазами груженные золотом галеоны, везущие сокровище в Мадрид, и развеселых пиратов под флагом с черепом и скрещенными костями, и крохотных наутилусов, отчаливающих от берега, и корабли героев, промышляющих романтикой, или принцев, ищущих зачарованные острова.